Книга Невеста по ошибке для альфы из клетки, страница 149 – Ксения Соболева

Я не могла дышать несколько секунд.

— Это сработало, — сказала я.

— Да.

— Вы сказали правильно.

— Я сказал правду.

Вот это оказалось опаснее всего.

Я посмотрела на него. На человека, который видел меня сначала проблемой, потом функцией, потом опасностью, а теперь сказал вслух то, что мне самой надо было услышать, чтобы дверь с моим именем вообще появилась. И я вдруг поняла: дело не в том, что он признал меня. Дело в том, что я услышала это и не захотела спорить. Не захотела сказать «не смейте», «не ваше дело», «вы не знаете». Он знал не всё. Конечно, не всё. Но то, что сказал, было точным. И я тоже это знала.

— Теперь моя очередь? — спросила я.

Громов нахмурился.

— Твоя?

— Вы меня признали. А я всё ещё иногда смотрю на вас и вижу связанного объекта с красным уровнем риска.

— Иногда?

— Часто.

— Разумно.

— Но не только.

Он стал неподвижнее. Сразу. Как будто внутренне приготовился к удару. Не физическому. Другому. Вот, значит, где у него беззащитное место: не когда его называют чудовищем, объектом, альфой, бывшим заключённым. К этому он привык. А когда кто-то пытается увидеть не только это.

— Я сначала видела опасного мужчину из камеры, — сказала я. — Потом проблему с бородой и плохим чувством юмора. Потом альфу, который командует так, будто мир создан для выполнения его инструкций. Потом человека, который помнит про кота. Потом того, кто знает моего отца. Потом того, кто не трогает, если я сказала нельзя. Потом того, кто спрашивает «можно», хотя мог бы просто взять. Потом брата, который опоздал и всё равно вернулся. Потом зверя, который может убить, но не стал, когда я сказала нет.

Громов не двигался.

— И кто я? — спросил он тихо.

Я могла сказать «Роман». Могла сказать «Громов». Могла сказать «альфа». Но это всё были бы имена, которыми его уже называли. Даже Роман — имя, но не ответ. Я вдруг вспомнила его на полу ночью, с ножом. У камина, с серебром в плече. У двери архива, когда зверь поднялся под кожей. В машине, когда он признал «мы» вместо «ты». С Барсиком у ног. Человека, который всегда был стеной, потому что иначе не знал, зачем жить.

— Вы тот, кто больше не обязан быть клеткой для собственного зверя, — сказала я. — И стеной для всех остальных.

Он закрыл глаза.

Я испугалась, что сказала слишком много. Или не то. Или попала туда, куда не стоило. Но браслет на его руке вспыхнул белым, потом золотым по серой линии. Очень слабым, но настоящим. Дом ответил низким гулом. Где-то за дверью Барсик мяукнул, будто ставил печать одобрения.

Громов открыл глаза. В них не было зверя. Не в том смысле. Зверь был, конечно, всегда. Но сейчас он не рвался наружу. Он стоял рядом с человеком и, кажется, впервые не бился о стены.

— Это звучит красиво, — сказал он.

— Я старалась.

— И страшно.

— Правда вообще последнее время ведёт себя отвратительно.

Он коротко усмехнулся.

— Да.

Мы молчали. Браслеты уже не светились ярко, но связь стала другой. Не сильнее — честнее. Это странное слово само пришло. Будто до этого между нами тянулась нить, которую постоянно пытались назвать за нас: гарантия, пара, контур, совместимость, внешний статус, риск. А теперь она на несколько секунд осталась просто нитью между двумя живыми людьми, которые сказали друг другу достаточно правды, чтобы не стать чужими функциями.