Книга Невеста по ошибке для альфы из клетки, страница 148 – Ксения Соболева

Марта фыркнула.

— Вот с котом он уже договорился.

— Он не со мной, — сказал Громов. — Он с дверью.

— Значит, умнее всех.

Когда они ушли, мы остались в гостиной вдвоём. Почти. Барсик сидел за дверью, но его можно было считать моральным свидетелем. Камин потрескивал. На столе лежала синяя книга. Окна были тёмные. Дом слушал. Я это чувствовала. Не мистически даже, а кожей: старые стены, поднятый контур, память стаи, след третьего замка — всё ждало, что мы скажем. Очень уютно. Ничто так не помогает личному разговору, как ощущение, что его протоколирует дом.

Громов сел в кресло у камина. Я — на диван напротив. Слишком официально. Как собеседование. Или допрос. Я тут же встала, потому что не смогла. Он поднял взгляд.

— Что?

— Так нельзя. Мы как комиссия по моей личности.

— Как надо?

— Не знаю.

Я прошлась по комнате. Рука в повязке ныла. Браслет светился ровно. Громов не торопил. Это стало уже почти его новой пыткой: ждать, когда я сама дойду до слова. Раньше он командовал, и мне было проще биться. Теперь он ждал, и приходилось слышать себя.

— Вы должны признать меня мной, — сказала я наконец. — Звучит как идиотизм.

— Нет.

— Как нет?

— Звучит страшно.

Я остановилась.

— Вам?

— Да.

— Почему?

Он откинулся в кресле, но взгляд не отвёл.

— Потому что я привык признавать людей через то, за что отвечаю. Стая. Брат. Союзник. Враг. Долг. Риск. После камеры ещё проще: угроза или не угроза. Можно защищать, можно ломать, можно терпеть. А ты всё время выпадаешь из этих категорий.

— Простите за неудобство.

— Не извиняйся.

— Это была язвительность.

— Знаю.

— Тогда реагируйте правильно.

— Не хочу.

Я неожиданно улыбнулась.

— Уже бунтуете?

— Учусь у тебя.

Я села обратно, но не напротив, а на край дивана ближе к камину, чтобы не смотреть на него как на экзаменатора.

— И что вы видите, когда смотрите на меня?

Он молчал так долго, что я успела пожалеть о вопросе восемь раз. Потом сказал:

— Сначала видел проблему.

— Очаровательно.

— Опасность для тебя и для меня. Случайную сотрудницу, которую кто-то подставил под мой контур. Потом — дочь Андрея. Потом — свидетеля крови. Потом — гаранта. Потом…

Он остановился.

— Потом?

— Женщину, которая боится и всё равно спорит. Которая злится, когда её уменьшают. Которая шутит, чтобы не развалиться. Которая может быть жестокой, если у неё забирают выбор. Которая ударила Мертина кулаком, потому что забыла нож.

— Это теперь войдёт в мою легенду?

— Да.

— Ужасно.

— Поздно.

Он смотрел на огонь, но говорил не в огонь. Мне.

— Я вижу человека, которого нельзя вести на поводке. Даже если поводок называется защитой. Вижу упрямую, шумную, злую, живую Елизавету. Не ключ. Не дверь. Не приложение к моей крови. Не замену стае. Не искупление для меня. Не способ вернуть то, что я потерял.

Слова шли медленно. Как будто каждое приходилось доставать из места, где они давно не использовались.

— И кто я? — спросила я почти шёпотом.

Он поднял глаза.

— Ты — та, кто сама решает, кому открывать дверь.

Браслет на моей руке вспыхнул белым.

Не резко. Не больно. Свет поднялся изнутри металла, прошёл по серой линии третьего замка, на секунду сделал её золотой и погас. На браслете Громова произошло то же самое. Дом вокруг нас едва слышно дрогнул. В камине огонь поднялся выше, хотя Марта не подкладывала дров. Синяя книга на столе раскрылась сама, страницы шелестнули и замерли на последнем листе. Под золотой строкой проявилась новая отметка: маленький круг, внутри которого была не волчья голова, не печать Бюро, не знак свидетеля крови. Просто буква. Моя буква. Л, написанная отцовским почерком, но без его власти надо мной. Как подпись, которую теперь должен был продолжить кто-то другой.