Книга Закон против леди, страница 80 – Юлия Арниева

Но Финч сказал: триста фунтов. Минимум триста, а скорее больше. Судебные пошлины, гонорары адвокатов, взятки клеркам — всё это складывается в сумму, от которой у меня темнело в глазах. А если дело дойдёт до Парламента восемьсот фунтов. Девятьсот. Тысяча.

Тысяча фунтов.

Я закрыла глаза, пытаясь представить себе эту сумму. Не получалось. Для Катрин, которая выросла в богатом доме, тысяча фунтов была чем-то абстрактным — цифрой в отцовском гроссбухе, числом, которое не имело отношения к реальной жизни. Она никогда не держала в руках столько денег, никогда не думала о том, как их заработать или сохранить. Деньги просто были — как воздух, как вода, как само собой разумеющееся.

А теперь?

Теперь у меня пятьдесят шесть гиней, и каждая из них на счету. Каждая — это неделя жизни, или миска похлёбки, или охапка угля для камина. И когда они закончатся, а они закончатся, рано или поздно, что тогда?

Я открыла глаза и уставилась в потолок. Тёмная балка казалась теперь не укрытием для моего маленького сокровища, а чем-то угрожающим — перекладиной виселицы, нависшей над головой.

Развод — дорогое удовольствие. Я знала это и раньше, конечно. Читала в газетах о громких процессах, о лордах и пэрах, которые тратили целые состояния, чтобы избавиться от надоевших жён. Но одно дело читать, сидя в уютной комнате, и совсем другое — столкнуться с этим самой. Почувствовать на собственной шкуре, что значит быть женщиной без денег в мире.

Женщина, которая подаёт на развод. Женщина без собственного имущества, без права владеть чем-либо, без возможности заработать. Женщина, которая по закону не человек даже, а приложение к мужу, его собственность, его тень.

Как такая женщина может позволить себе судебный процесс, который стоит больше, чем иной дом?

Ответ был очевиден: никак. Вот почему женщины не разводились. Не потому, что закон запрещал — закон позволял, пусть и с оговорками. Не потому, что церковь осуждала — церковь осуждала многое, но это не мешало богатым грешить сколько угодно. А потому что это было просто невозможно. Физически, материально, практически невозможно.

Мужчина, желающий избавиться от жены, мог потратить тысячу фунтов на адвокатов и пошлины и не заметить этих денег. Его состояние, его земли, его доходы оставались при нём. А женщина? У женщины не было ничего своего. Всё, что она имела до брака, становилось собственностью мужа в момент венчания. Всё, что она получала после — наследство, подарки, даже заработок, — тоже принадлежало ему.

Я украла деньги из сейфа Колина. По закону — это воровство. Я взяла то, что принадлежало ему, хотя это были жалкие остатки моего собственного приданого. Двадцать тысяч фунтов, которые отец отдал за меня три года назад, как платят за породистую кобылу или участок земли. Двадцать тысяч, которые Колин промотал на Лидию, на охоту, на карты, на свои бесконечные прихоти и это было его законное, неоспоримое право.

А теперь я лежу в этой каморке с пятьюдесятью шестью гинеями и пытаюсь понять, как дожить до конца процесса, который может растянуться на годы.

Смешно. Горько и смешно.

Я натянула одеяло до подбородка, пытаясь согреться. Холод пробирался под ткань, забирался в кости, и никакой огонь не мог его прогнать. Это был холод осеннего вечера, холод неизвестности, холод понимания того, как мало у меня осталось и как много ещё предстоит.