Книга Развод. Грехи генерала, страница 22 – Аида Янг

Он шагнул ближе, но Роман Сергеевич сразу оказался между нами.

— Андрей Викторович, дальше только письменно.

Муж посмотрел поверх его плеча на меня.

— Ты думаешь, это конец?

— Нет, — сказала я. — Я думаю, это начало.

На улице нас ждала Ольга. Она вышла чуть раньше и уже говорила по телефону с Галиной Петровной.

— Дело опечатали, — сказала она, убирая мобильный. — Журнал тоже. Чернова уже ищут.

Я кивнула. Хотела сказать спасибо, но вдруг не смогла. В горле стояли слёзы. Не слабые, не беспомощные, а тяжёлые. От усталости. От того, что я выдержала кабинет, его взгляд, запись Кристины, собственный голос, который не сорвался.

Ольга всё поняла без слов.

— Лер, поехали домой. Тебе надо поесть.

Я почти рассмеялась.

— Ты как моя мать.

— В гарнизоне чужих матерей не бывает, когда мужики дурят.

Дома меня встретил Сёма. Выскочил в прихожую босиком, с растрёпанной головой.

— Ну что?

Я присела перед ним.

— Проверку начали. Квартиру пока никто не тронет.

Он выдохнул так, будто весь день держал воздух внутри.

Аня вышла из кухни с телефоном в руке.

— Мам, у нас новое.

— Что?

Она повернула экран ко мне. На странице Кристины появилась фотография. Она сидела в кафе, ладонь на животе, глаза мокрые, подпись длинная, жалостливая.

Иногда счастье приходится защищать от тех, кто не умеет отпускать прошлое. Я верю, что наш малыш родится в любви, несмотря на чужую жестокость.

Под постом уже собирались комментарии. Кто-то жалел её. Кто-то спрашивал, кто обидел. Кто-то писал сердечки.

Я смотрела на эту картинку и понимала: Кристина решила воевать не документами. Жалостью. Пузом. Публичной картинкой.

Андрей хотел тихо забрать мою квартиру.

Она решила забрать ещё и моё лицо перед людьми.

Я отдала телефон дочери.

— Сохрани скриншот.

Аня кивнула.

— Будешь отвечать?

Я посмотрела на папку с документами на столе.

— Позже.

Пост Кристины разлетелся по городку быстрее утренней разводки.

К девяти утра его уже обсуждали в очереди у военторга, в регистратуре госпиталя, возле школы и даже у КПП, где обычно делали вид, что чужая личная жизнь не входит в служебные обязанности. На меня смотрели иначе. Кто-то с сочувствием, кто-то с осторожностью, кто-то с той неприятной жадностью, с которой люди ждут продолжения чужого скандала.

Я видела пост в телефоне раз двадцать. Мне пересылали его женщины, которых я знала годами, и те, с кем мы раньше едва здоровались. Одни писали: Лера, держись, мы понимаем. Другие осторожно спрашивали: А правда, что ты ей угрожаешь? Она же беременная. Третьи просто молчали и ставили многоточия, будто я должна была сама догадаться, что они думают.

Я не отвечала.

Сидела на кухне, передо мной остывал завтрак, Сёма собирал портфель, а Аня листала комментарии с таким лицом, будто читала протокол допроса.

— Мам, она уже пишет, что ты не даёшь отцу ребёнка оформить документы, — сказала дочь. — Смотри.

Она повернула ко мне экран.

Мы не просим чужого. Мы просим лишь право на спокойствие для малыша. Но есть люди, которым важнее месть.

Я смотрела на эти слова и чувствовала, как внутри поднимается что-то тяжёлое. Не истерика, не желание броситься отвечать. Глухая, взрослая усталость от чужой наглости. Эта девочка пришла в мой брак, в мой кабинет, в жизнь моих детей, а теперь рассказывала людям, что я мешаю её спокойствию.