Книга Белокурый. Король холмов, страница 288 – Илона Якимова

И две недели спустя возвращения граф Босуэлл в Хейлсе созывал своих на войну. Мрачной строгости всеобщего ополчения не наблюдалось, скорей, происходила привычная для этих камней и стен горячая и злая кутерьма предстоящего набега. Два года пустовавший Хейлс ожил и дышал полной грудью — еще до заката, когда все эти парни уйдут за своей судьбой, ему предстоит снова погрузиться во мрак безлюдия и молчанья.А покамест котел кипел, паром срывало крышку.

Патрик бродил среди своих, обнимался с ребятками, часть из которых были его детской свитой сорванцов в Сент-Эндрюсе, протягивал руку для лобзания мальчишкам, явившимся вместе с отцами, целовал девиц, провожающих женихов, принимал от стариков побасенки и благословения. Затем по двору от края до края шевельнулся, вздохнул и возрос крик, перекипевший под конец вовсе в свирепый боевой клич:

— Босуэлл, хей-хо, Босуэлл! Хепберн и святой Андрей! Идем навстречу! Босуэлл идет!

Патрик, сидящий на ступенях лестницы, ведущей в часовню замка, поднял руку, и тотчас все смолкло.

— Я провожаю вас туда, откуда вернутся не все, парни. Наш король снова повздорил с сассенахами, а кровь проливать нам. По мне, сгинули бы они все разом, чертовы южане, но святой Андрей покамест никак не договорится об этом со святым Георгием…

Рейдеров прошибло хохотком.

— По закону я не могу приказывать вам, ребята — вы знаете, почему. Потому что Джеймс Стюарт возлюбил гордыню превыше чести, и больше не считает меня ни графом, ни бароном… И этим землям я уже не хозяин, и вам больше не господин.

Последние слова покрыл гул толпы, из дальних рядов нестройно закричали «иду навстречу!».

— Стюартам я тоже более не слуга, — продолжал граф, — но я шотландец. Король играет в войну, а наше дело — пожива. Каждый, кто не хочет сложить свою голову в драке, пусть остается — вас не осудят, все знают, что изменник Босуэлл не выйдет за короля. Но те, кто пойдет на битву, пусть идут до конца. Резали в рейдах — станем резать и в поле. Я зову вас драться и умирать, Хепберны, но впервые я не веду вас в бой…

— Лэрд, стал-быть, кровь твоя пожиже, чем была у графа Адама? — тотчас перебил Патрика стариковский непочтительный голос.

Патрик поднялся со ступеней во весь свой немалый рост. Солнце опаляло золотом его гриву, кипящее солнце, последнее в ноябре, на груди поверх сорочки посверкивала дедовская плоскозвенная цепь, дублет был распахнут. Взор его безошибочно нашел в толпе говорившего:

— Это сказал ты, Однорукий Том? Твоя левая загнивала, раздробленная английской стрелой, пока ты вез с флодденских полей тело моего отца, и ты же учил меня держаться в седле, когда мне было четыре… Ты назовешь меня трусом? Твой внук десять лет ходил со мной против Невиллов — хоть раз я показал в драке спину? Твоего сына я вытащил из заварухи в Рэби, когда сассенахи взяли нас за горло — вот, я заработал этот вот шрам на гладкой графской шкуре… — Патрик одним молниеносным движением разорвал на себе сорочку до пояса — левое плечо было обезображено старым рубцом — и стоял сейчас с обнаженным торсом перед своим народом, уязвим, неумолимо прекрасен. — Ну, кто назовет меня трусом и ответит за свои слова?

Гул одобрения вспух в толпе и заворочался, словно сонный медведь.

— Я бы вышел на бой, да гори огнем Джеймс Стюарт, если бы сам король вел нас против англичан. С мечом в руке я доказал бы свою верность Шотландии. Но он поставил командовать нами этого малохольного, четвертого сынка Розлинского барона, и для него не будет большего счастья, чем в колодках отправить бывшего лэрда Лиддесдейла в Эдинбург, а там, ребята, меня снова станут судить и отрубят голову — за то, что я самовольно вернулся охранить Шотландию в ее черный час. Хотите вы этого? Наследник у меня есть, так не лучше ль умереть третьему графу Босуэллу, еслирод сомневается в его доблести? Ну, скажите, пойти мне в тюрьму и на плаху?