Книга Белокурый. Король холмов, страница 125 – Илона Якимова

Его величество никак не ответил матери. В его памяти всплыло нечто давно забытое, но вернувшееся в необычайной остроте сейчас, в этом замке, где Дивный граф провел большую часть своей жизни… хмельной от тоски мальчишка на троне и другой, синеглазый, уже успевший сцепиться с Ангусом — у ног сюзерена:

— Ты мне нравишься, Хепберн.

— Да и вы мне тоже, Ваше величество…

Король еле слышно вздохнул и нахмурился. Помня все поношения, которые Морэй прежде изливал на своего предшественника на посту приора, трудно было заподозрить эту необъятную глыбу пошлости и цинизма в благоволении к графу Босуэллу… словом, «повелитель шлюх» честно отработал сто фунтов, полученные от Брихина.

Но завершился май, лето прошло, за ним подобралась и осень. Ни суда, ни следствия, ни оглашения приговора — по-прежнему те же четыре стены каменной клети. По-прежнему стопка книг на столе, Библия в изголовье кровати, оплывший столбик свечи, то же изношенное дорожное платье, в котором он прибыл сюда, прохудившийся плащ — король запретил передавать упрямому кузену новую одежду. Но казни, казни по-прежнему не было! Именно теперь, когда он был готов к ней и спокоен, когда вообразил в подробностях и плаху, и палача, и топор — теперь он болел уже от того, что до сих пор жив. Это была огромная мука — жить теперь, когда он одной ногой уже мысленно побывал в могиле. Тело еще бунтовало, и над рассудком он временами терял контроль, захлестываемый животным страхом собственного исчезновения из мира, и тогда вновь приступал к молитве, но жить, жить в неизвестности долее было невыносимо. Так страстно, как Джеймсу Стюарту, он еще никому не желал вечных мук. Ему и в голову не могло прийти, что Джеймс длит его терзания не столько сознательно, играя, как кошка с мышью, сколько — лишь от нетвердости нрава, расплывчатости намерений. О да, эта скользкая душа короля могла стать опорой, но могла и уплыть из рук в тяжелый час… что, собственно, с ним, Белокурым, и произошло. Уже вышли на свободу Керр Фернихёрст, молодой Джонстон Лохвуд, лорд Максвелл и даже Бранксхольм-Бокле… но его король продолжал гноить в подземелье. Это оттого, подсказывал Брихин, что в руках Босуэлла сосредоточено больше власти и денег, чем у любого из упомянутых. Брихин собирал средства и был намерен торговаться с Джеймсом до последнего, но не раньше, чем будет объявлен приговор. Даже себе епископ не желал признаться, что проиграл, что Джеймса может не устроить новая подачка, раз она не устроила его до сих пор, что он казнит своего некогда близкого друга по другой причине. Было нечто, занимавшее ум Джеймса Стюарта значительно более, чем сентиментальность, воспоминания, злость, пустая казна, и это нечто было — ни с кем неразделенная власть, которой даже из заключения Белокурый, в лице своего капитана, противостоял цинично и дерзко. В ноябре расстроенный Хантли передал Брихину последние слухи: бывший хранитель Средней Марки и Лиддесдейла расстанется с жизнью в первых числах января…

Серым декабрьским днем, незадолго до Рождества, в подвале Эдинбургского замка, в камере тюрьмы, Патрик Хепберн, третий граф Босуэлл, сидел на постели, завернувшись в потертый и засаленный плащ, скорчившись и обхватив колени руками для тепла — хотя в очаге тлел кусок торфа — покашливая и морщась от дыма, он неотрывно смотрел на высокий и узкий проем окна. Взгляд был его направлен в одну точку, он исхудал, был бледен и выглядел очень утомленным.