Книга Белокурый. Король холмов, страница 109 – Илона Якимова

Это была вполне безобидная фраза. И то была прямая угроза. Два поколения назад Хепберн уже приложил руку к гибели королевского Стюарта. Или не приложил… никто этого не знал достоверно, но за ту гибель было щедро заплачено, что равносильно признанию обоюдной вины. И вот отпрыски обоих родов опять оказались друг против друга в единоборстве, когда на кону стоит жизнь одного из них.

Джеймс захлебнулся воздухом. Лицо молодого короля постепенно заливала яркая кровь ярости — и страха. Патрик следил за ним, улыбаясь с глубоким злорадством, почти равнодушный к своей судьбе, но плахи ему не досталось.

— Ты сгниешь за решеткой! Твой род будет рассеян! Ты никогда не вернешься в Долину!

Эти слова короля эхом отдавались в голове, когда его волокли вниз, в тюрьму Эдинбургской скалы.

Дядя и племянник сели рядом.

Обоих Патриков Хепбернов, Босуэлла и Болтона, поместили в одну камеру, размером, как показалось Белокурому, недостаточную даже для того, чтобы тут мыши пускались в пляс. Болтон, правда, уверял, что жилье им выдали просторное. Он вообще в камере расположился, как дома, что наводило на известные подозрения, хотя, на памяти Патрика, никто из его дядей под судом не состоял.

Сквозь маленькое окошечко почти под потолком каморки скупо лился дневной свет. В углу ждала своего часа вонючая бадья. На широкой деревянной кровати валялся плетеный из тростника матрас и какое-то тряпье.

— Сыро, — сказал Болтон, присаживаясь, — грязно и воняет крысиным говном. Только не раскисать. И главное — не думать о бабах.

Несмотря на скверное настроение, Патрика тогда насмешило неугасимое дядино жизнелюбие, но довольно скоро он понял, что тот имел в виду. Ибо потянулись дни, которым не было ни числа, ни названия, и все они отделялись один от другого столь мало, что вскоре он потерял им счет. Неизвестно, чем больше был удручен Патрик — вероломством ли короля, которое переживал остро, но тайно, в глубине души, или тем, что утянул с собой за решетку ни в чем не повинного Болтона. Правда, в применении к кастеляну Хермитейдж-Касла «ни в чем не повинный» было определением весьма сомнительным.

— Да брось, ваша милость, — отмахнулся Болтон в ответ на его сожаления, заворачиваясь в плащ и позевывая. — Не боись, Брихин что-нибудь придумает… Говорил я ему, что нечего тебе делать при дворе, с твоим-то характером… да кто меня слушал! И на что они ушли, все те денежки, которые ты проел в Эдинбурге — на оплату этого вот теплого местечка? И на кой мы вдребезги разнесли Дугласов в двадцать восьмом? Насколько хватило его благодарности? На год? О, да здравствует Стюарт, многие лета королю! — и он захохотал.

Присутствие дяди изрядно скрашивало Патрику заключение.

Надо было спросить хоть что-нибудь, чтобы отвлечься от назойливых мыслей, и Патрик спросил:

— А Колдингема-то зачем убили, дядя?

— Это когда, в двадцать втором-то? Да не нравился он мне… и решил я вдобавок почему-то, что это будет по душе Ангусу, а он, вишь, не оценил, скотина. Там нас несколько было, дураков, в этом деле, да уж теперь не сыщешь концы. Все в воду.

— Значит, не все… скажи-ка мне, кто знал об этом, кроме Джибберта Ноблса, читавшего твои записи?

— Об этом, друг мой, каждая собака знала в нашем краю — не особо-то мы таились по дурости.