Книга Младший сын, страница 98 – Илона Якимова

Литургическое облачение с чужого плеча. Хорошо, что настоятель и священник отец Роберт не выше меня ростом. Первый раз прозвучавшее под сводами церкви — и в моей жизни — «милорд Брихин», и я не сразу понял, что он обращается ко мне. Кажется, он был против, несмотря на то, что тоже Хепберн, однако Уитсом не стал слушать возражений. Если я боялся, что забуду слова службы — этого не произошло. Оказывается, если много раз служить над покойными в монастыре — а у францисканцев отпевали и сирых, и сильных — совершаешь нужные жесты, говоришь латинские слова, почти не думая. Мне тогда не нужно было думать, я очень боялся остановиться и понять, что тут всё всерьез. Вероятно, это все же выглядело довольно жалко, несмотря на помощь настоятеля и Уитсома. Ну что ж, зато сына Адама я проводил уже как подобает.

Вечный покой даруй им, Господи…

Какого еще покоя, если в их лицах уже нездешнее, то, чего я не могу коснуться словами, то, чего Агнесс не может превозмочь силой своей любви? Ни Адам, ни те двое не похожи на самих себя. Дело ли в том, что тлен разрушает оболочку, или в том, что душа отлетела? И что такое душа?

Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй их грешных…

Какие грехи за душой у Джорджа, епископа Островов, исповедовался ли он, выходя в бой? Или только утешал души паствы, пренебрегши своей? О чем умалчивал сэр Крейгс, конюший, верный сподвижник первого Босуэлла? И чем успел согрешить мой брат? Он-то даже не вступил еще на тропу подлинного греха взрослых. Он так и останется во мне образом рыцаря, которого не сломила вся пошлость бренного мира.

Детский хор вступил в градуале, один из голосов надломился, сорвавшись, и женщины в церкви заплакали, словно эта ошибка маленького певчего обрушила невидимую стену, и наконец стало можно горевать. Моя невестка в багровом трауре стояла одна, не опираясь на руку камеристки, и в лице ее не было слез, но глаза занимали пол-лица — она не плакала, нет, но смотрела на Адама, только на него, каждую минуту, не отводя взгляда — до того, как его отнимут у нее навсегда.

Избави, Господи, души всех усопших верных… Избавил бы кто-нибудь меня от этих воспоминаний. Души уже отлетели, они предстанут пред Господом дать ответ, а я остаюсь здесь, и что дальше? Если бы не необходимость говорить должные слова, я бы признался, что мне страшно.

День гнева — день сей, день скорби и тесноты, день опустошения и разорения, день тьмы и мрака, день облака и мглы, день трубы и бранного крика против укрепленных городов и высоких башен.

Я служил в тот день не для себя, и даже не для них, и не для оставшихся — тоже. Надо понимать, что разорение стояло не только у наших врат, но по всей стране, против укрепленных городов и высоких башен. И здесь, в Хаддингтоне, отпевал я не только брата и дядьев, но и тех, кого привезли с ними вместе в Хейлс на подводах, кто умер под ножом Скорняка или от ползучей горячки после, и тех, кто без всякой помощи и поминовения остался гнить на Флоддене также. Да, было чувство, что все мы стоим на краю.

Смерти не будет, застынет природа, когда восстанет творенье, дабы держать ответ перед Судящим.

Смерти не будет. Это необходимо повторять, когда думаешь о конце, но по сей день эти слова вселяют в меня лютый холод. Смерти не будет, как не было у меня жизни — каждый росток ее обрывался Создателем безжалостно раз за разом. Или же смерти не будет, но настанет жизнь — когда я наконец сорвусь, перейду эту грань?