Книга Младший сын, страница 99 – Илона Якимова

Вспомни, милостивый Иисусе, что я — причина Твоего пути: не губи меня в тот день.

Утешительно думать, что есть некто, любящий тебя — когда ты утратил любящих. Что есть некто, кому до тебя есть дело — когда тебе самому до себя дела нет.

Молю, коленопреклоненный, рассыпалось сердце в прах, яви заботу о моем конце.

Тот день был и моим концом также.

Милосердный Господи Иисусе, даруй им покой!

Уитсом перевернул страницу молитвенника, указал мне глазами… и мы продолжили. Ноги у меня подгибались, руки не слушались, облачение жгло, но я служил — в первый раз, как в последний, именем и памятью моей любви к Адаму. На оффертории гимн Ave Maria взлетел вверх тысячью ледяных игл, истовыми стрелами, весенними побегами мальчишеских голосов хора, и меня качнуло, словно мозаичный пол у алтаря дрогнул подо мной. С хоров пели Sanctus, возглашали осанну, огромный неф хаддингтонской Девы Марии звучал, как огромный орган, не только пением, но плачем, дыханием, горем. Отец Джейми прав, именно мне следовало проводить Адама в последний путь. Я любил его больше Бога, я предал его в сердце своем ради земной любви, как Петр предал Иисуса из страха, и вот оно, мое воздаяние. Преступление моей матери вернулось к ней телом старшего сына, мое же еще не оплачено, полностью не свершено. Покой необходим не только мертвым. Необратимым прозрением, словно заглянув в душу каждому, стоящему под кровлей церкви, вдруг понял я, что всё вот-вот обрушится, как хрупкий край берега под ударом новой, громадной волны. Да, я служил тогда о нас всех, служил о себе, как будто бы знал свой путь наперед. Честнее я не служил никогда.

Вечный покой даруй им, Господи, и вечный свет да воссияет им…

Аминь!

Вся церковь выдохнула это слово вслед за мной в едином порыве. Время, текшее доселе через меня, остановилось. Я обвел глазами неф, словно очнувшись, и увидел всех: и леди-мать в черном, и отца Роберта с измененным лицом, и кузена Уитсома, нахохлившегося печального дрозда, и брата Патрика, повзрослевшего лет на десять, и брата Уильяма, словно придавленного плитой. И еще без числа родичей и кинсменов, заполонивших церковь. И кожей ощутил толпы тех, кто сейчас наполнил паперть и двор церкви, кто стоял на ступенях храма, сняв шапки, заливаясь слезами, повторяя слова молитв.

И увидел Агнесс, стоявшую посреди всего этого в одиночестве, облитую багровым бархатом, словно она была в загустевшей крови с головы до ног — и даже не мог подать ей руки.

Мы оба смотрели в застывшее лицо Адама, и взгляды наши преломились — как в тот день, в Хейлсе, впервые, когда он поднял ее на руках.

Потом его опустили в склеп.

Та четверть часа, что я снимал с себя облачение, оказалась наполнена смыслом. Не видел, была ли на службе, но снаружи она нас подстерегла. Ее мужа похоронили вчера, и Джоанна Ситон стояла сейчас, преграждая путь моей матери. И к моменту, когда подошел я, в глазах ее билось отчаяние. Чувство, необычное для нашей Джоанны. И вот над могильными плитами отца и брата я думал, как рано возносился в гордыне своей, рассказывая первому Босуэллу о той новой жизни, что станет прекрасна после его ухода.

Все только начинается, да. И начинается вовсе не то, о чем мне грезилось.

Вуаль на чепце Джоанны колыхалась от ветра как штандарт рыцаря, из украшений ее наряда был только крест на груди. Флодден разбил нас, но на обломках семьи оставалось трое, эта поросль со временем поднимется, а что у нее? Куда более шатко: Джордж, ее муж, был единственным наследником рода, на руках у вдовой леди Ситон — сын и двое дочерей, младшей нет и года. Если я верно понимаю Джоанну, от отчаяния она сразу же перейдет к нападению.