Книга Младший сын, страница 87 – Илона Якимова

Место молодой графини красноречиво пустовало. Невестка затаилась в Западной башне, велев принести к ней мастера Босуэлла. Камеристка доложила вдовой графине, что леди проплакала от волнения весь вечер, но с малышом успокоилась и сказала подать ужин к ней в комнаты.

— Прискорбное неумение владеть собой, — обронила на то леди-мать, поджав губы. — Могла бы и почтить присутствием наших гостей!

Адам улыбнулся, но ничего не сказал. Что ж, понятно, у Хепбернов всё опять не слава Богу. Тем временем наш мастер Хейлс, Патрик, выкрутился со своего места на лавке за ближним столом, протолкнулся к Адаму. Наклонился у того над плечом:

— Не как графа прошу… А как брата!

— Я всё сказал. Ты останешься здесь.

— Я останусь здесь, пока вы будете валить сассенахов⁈

— И ты, и Уильям. На вас защита Хейлса, случись что… А валить — это громко сказано. Валить, скорей всего, никого не потребуется. Король Генрих во Франции, у Суррея — тысяч пятнадцать, нас уже вдвое больше. Мы идем просто взмахнуть штандартами, чтоб южане обоссались со страху. И довольно скоро вернемся.

— Эти обоссутся, пожалуй, — проворчал Крейгс, имеющий весьма обширный опыт общения с населением Нортумберленда.

— Благословением Божьим еще и обосрутся вдобавок, — невозмутимо заключил его милость епископ Островов. — Прикажите, что ль, еще оленьих окороков, сестрица!

Треквайр уже верховодил хмельными Хоумами и запевал песню на нижнем конце стола.

Ранним утром седлали коней. Адам шел, как полагается Босуэллу, на белом. Агнесс так и не казала носу из Западной башни, успела ли хоть с мужем проститься? Бог весть. Два тяжелых боевых жеребца — гнедой и рыжий — фыркали друг на друга, взмахивая хвостами, как флагами, для королевского конюшего Крейгса и для епископа Островов, их люди уже стояли в поле за стеной. И флаги, вымпелы, штандарты парили над всем двором, я перечел их снова: Хепберны, Хеи, Хоумы, Хаулетт, Синклер, Треквайр. И только штандарт лорда-адмирала короны еще был свернут, как куколка бабочки, притаился в коконе своего чехла. Он развернется уже в полях Нортумберленда, сея ужас среди сассенахов. Дядя Джордж самолично отслужил мессу, и они переговаривались, спускаясь со ступеней часовни: Адам, уже в дорожном длинном плаще, и дядя Крейгс, и епископ Островов. Через четверть часа, когда пажи облачат их в доспехи, они покинут Хейлс. Подводы с амуницией и провизией уже отправились чуть вперед армии, сборной точкой ист-лотианских был назначен Колдстрим. Когда я смотрел на них, ощущение семьи настигало меня. Три сына было у моего деда, и вот стоят из них двое, разные, но единые, как пальцы одной руки. А следом стоим мы четверо, разрозненные, как листья по осени. Но у Адама, у Патрика, у Уильяма родятся в свой черед сыновья, нас будет много… всех, кроме меня. И только я исчезну.

Меня будет мало, а после я исчезну совсем.

Последнее, что я помню из того дня — Адам на белом жеребце, в проеме ворот Хейлса, солнце играет на чеканке его доспеха, отцовский плащ облегает плечи. Мы трое оставались на ступенях лестницы, ведущей в холл. В окне Западной башни тонкая рука отчаянно размахивала платком. Адам взглянул вверх — и дал жеребцу шпоры.

Короткий всхрип заставил меня обернуться — словно ударом крови в виски, я вдруг увидал леди-мать.