Книга Младший сын, страница 84 – Илона Якимова

— Франц, ей-богу, они померяются гульфиками и разойдутся. Джеймсу нужно только вздеть штандарты и постоять на границе при полном параде, как если бы он выехал на охоту за зайцем покрупней…

— Припомни-ка, Джон, какие у зайца когти на задних лапах. Вспорют брюхо любой гончей.

— Мало ли войн объявлялось у нас с англичанами? Пяток до завтрака, только чтоб поразмяться.

Мы шли, беседуя, по зову колокола в трапезную, где брат Бернард уже нарезал серый хлеб. От кухонь тянуло похлебкой с копченой рыбой. Навстречу нам по лестнице сбежал отец Джейми, как всегда в задумчивости, шагавший через ступеньку.

— А по-вашему как, милорд настоятель? Что теперь будет?

Лицо его вспыхнуло, как комната, в которой зажгли свечу:

— Джон… во все темные времена у нас одна забота — поддерживать свет милосердия.

Милосердие? Господь забыл обо мне, как я стремился забыть о себе самом. Разорванное сердце кровило. И то, что я разорвал его собственными руками, не облегчало терзаний.

Пять-шесть часов сна, на труд и клинок уходили следующие шесть, а остальные двенадцать — молитва. Теперь мой черед был одержимо простираться на полу перед алтарем. Латынь, пропускаемая через себя раз за разом, погружает в подобие опьянения — глотая ее, хочешь еще и еще. Мои ладони были жестки, покрытые мозолями, свойственными кузнецу и конюху. Устав, молчание, пост — повторял я про себя — затворничество в монастыре, скромное поведение, братская любовь и сострадание, уважение к старшим, прилежное чтение и молитва, памятование о прошлых ошибках, о смерти, а также страх перед огнем чистилища и адом. Я прошел это всё. Я не видел конца и края. Когда же это остановится, эта боль, или она исчезнет только вместе с дыханием? А там, за границей смерти, разложения тела, там — вдруг она не прервется⁈

Эта мысль сводила меня с ума от ужаса.

Время, говорите, лечит? Говорите это не обо мне. Меня оно убивает.

Тьма настигала даже и возле алтаря: я смотрел на струи молока, брызжущие из груди Мадонны прямо в рот святому Бернару, но думал не о чуде божественного пропитания души. Я видел полную женскую грудь, обнаженную без стеснения, и на нее отзывалось мое тело. Я видел грудь моей невестки.

И добавлял себе еще три часа молитвенного стояния.

Гонец из Хейлса прибыл внезапно. Если была в тот день вещь, которую я менее всего хотел бы лицезреть — так именно стертая вышивка в виде головы лошади на его рукаве. Время шло к концу августа, моему племяннику исполнился год от роду. Писала не мать — писал Адам, приглашая меня в Хейлс. Голова плыла, я спал меньше трех часов, встав к заутрене прежде прочих. Что же понадобилось старшему? Письмо было теплым. Я сощурился на солнце, чтобы объяснить себе капли слез на лице.

Я не хочу в Хейлс, видит Бог, мне нельзя туда.

Если что мне действительно нельзя, так это видеть их вместе.

Шотландия, Ист-Лотиан, Хейлс, сентябрь 1513

И в тот приезд не увидел их вместе, ровно как и хотел.

Я ехал полями, полными туманом, то и дело натыкаясь на отряды пеших и конных, текущие к границе и к побережью. Адам вместе с письмом прислал за мной дюжину ребят, что показалось мне сперва излишней предосторожностью, но теперь над моей головой покачивался штандарт Белой лошади — те, кто не успел убраться с дороги заранее, почтительно расступались. Я пришпоривал галлоуэя, и люди густой коричневой массой смыкались за нами, как торфяные воды реки. Имя ей было — Стикс.