Книга Младший сын, страница 90 – Илона Якимова

Милорд епископ — не то же, что мастер Джон. Я кивнул, как будто это что-то решало. Противно хрустнула кость, обрубок повис на лоскуте кожи, Скорняк споро дорезал, натянул, начал шить по-живому. И пока он прокалывал, шил, протягивал, пока пальцы его жирно скользили в крови и гное, я думал о возмужании — что ж, ныне оно свершалось стремительно, и все мы были глина в окровавленной Господней руке.

Стемнело. И я пошел к мертвым передохнуть от живых.

Не знаю, Агнесс справилась ли с собой быстро или, напротив, удар был так силен, что она не чувствовала сейчас ничего — как оглушенный Том Престон. Вдова моего брата сама обмыла тело покойного мужа и зашила раны перед погребением, не допустив к нему никого. Сама переодела в чистое. Пальцы ее перебирали темную гриву Адама, вычищенную от запекшейся крови, жестом, от которого у меня шел мороз по коже — она касалась его, как живого. Она его ласкала! А после подняла голову, показала нам белое лицо, с которого полыхнули зеленые глаза — и попросила оставить их вдвоем. И тут отступила из часовни даже моя мать. Все то время, пока Скорняк кромсал на дворе полуживых бойцов, пока непокорно хрипели, пока терпеливо отходили умиравшие, все то самое время и долгую часть ночи вдова Босуэлла оставалась с ним. С Крейгсом и дядей Джорджем в холле был отец Катберт, я же пошел к брату. И когда ступил в часовню далеко заполночь, то понял, что она все еще там.

Она не просто была там, она лежала возле его тела без чувств.

Мигали свечи у алтаря, пятна света метались от дуновения ветра — единственное живое, что шевелилось во мраке. С распятия на чету влюбленных пристрастно глядел Господь. Эти двое были друг подле друга, словно уснули, устав от жизни и от любви. Словно оба были мертвы или оба живы. На минуту, на кромешную минуту дикая мысль пришла мне в голову — мне показалось, будто Адам обнимает ее… прежде чем я понял, что это ее рука оплетает мертвое тело, укрытое отцовским плащом. Я сам словно оледенел, не мог сделать ни шага. Не мог двинуться к ней, окликнуть, поднять, вынести на руках. Правду сказать, я и боялся к ней прикоснуться, осквернив эту ночь — и правду брака моего брата. Но оставлять Агнесс на его теле никак не следовало. На негнущихся ногах вышел я из часовни, кликнул слуг, чтобы позаботились о невестке, опустился на лестницу, сам не в силах идти, и, сидя на ступенях, заплакал. Впервые за этот бесконечный день.

И в последний раз.

Я не думал о Флоддене. Мне не было никакого дела до того, что случилось там. Я думал о том, что лежало у меня перед глазами, а прежде было моим братом. Первое время я думал, что убил его сам — намерением, я ведь отчаянно хотел его женщину. Дьявол услышал и посмеялся надо мной, над моей братской любовью. Видение крови на моих руках преследовало меня и месяц спустя похорон, я просыпался в поту. При том-то, что мертвое тело не кровоточит, там, на ладонях, была только грязь от мокрого отцовского плаща. Потом мне рассказали, что командир авангарда не отступил, даже когда пал сам король, когда рухнули королевские штандарты, когда бежали разгромленные Хоумы, когда Суррей выкосил всех вокруг Босуэлла — Адам не мог отступить, ибо «стой и сражайся» Гордонов горело в нем негасимо. И я восхищался им за эту непреклонность, и ненавидел за мальчишество, с которым он оставил Агнесс беззащитной вдовой при годовалом наследнике графства. Беззащитной — потому что уже не среди нас, Хепбернов, была она в безопасности. Я видел это по лицам матери и братьев, когда молодая вдова объявила о своем решении вырастить сына в Хейлсе. Огонек в окне Западной башни, в ее окне, замигал и погас. Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем, продрогнув не от ветра, я вернулся внутрь. Должно быть, настало время молиться и для меня, но я не мог.