Книга Вечеринка с карликами. И другие рассказы, страница 59 – Анна Златковская, Ольга Аникина, Евгения Овчинникова, и др.

«Очень плохо одной. Все время одна, одна. Не дай бог тебе такую старость».

Не знаю, что сказать. Саднит, корябает, ноет где-то между грудью и животом. Смотрю, как бабушка курит, знакомым движением рта и щек выдыхает синий дым. Зеленая круглая пепельница жужжит и хватает пепел, сжимает сигарету короткий янтарный мундштук. Смотрю на бабушкины пальцы, на ногти, на стекло на столе. Под стеклом на скатерти разложены бумажки с важными телефонами. Бабушкин почерк – крупный, самый знакомый на свете. Все это – как продолжение меня: и буква «Ш» с нижней черточкой, и кремовый, еще дедушкой сделанный, немного сказочный, немного кукольный, с выдвижными ящичками, молочно-кофейного цвета буфет; и бабушкины часы на правой руке, и руки в морщинках, полосочках, родинках, бледно-коричневых пятнышках и волосках.

— Ну что, сгоняем в картишки?

Киваю с радостью. Мы с бабушкой любим играть. В шашки, спички, домино, но особенно – в карты. С картами она веселеет особенно.

Но сначала я иду в туалет. Прохожу мимо высокого, от пола до потолка, зеркала в темно-коричневой раме. Отражаются мой курносый нос, разные глаза, большой рот – все мое, некрасивое. Рядом столик, на нем салфетка с гвоздиками – это дедушка их вышивал. На салфетке кувшин с длинным горлом, а из горла растут цветы – ненастоящие, но совсем как живые – сиреневые и желтые, в жизни я таких не встречала.

«Я не люблю искусственные цветы», – это мама каждый раз говорит, и фраза впилась, въелась, стала моей, теперь как будто бы я так думаю. Хотя цветы красивые, и мне они очень нравятся, но все-таки они не живые. Справа от зеркала на стене портрет: на нем моя черно-белая бабушка – молодая, с прической и в платье, с букетом сирени возле дома в саду. Я смотрю каждый раз и каждый раз удивляюсь, я как будто не верю, что это взаправду она.

Играем в карты до ночи.

В двенадцать ложимся. Ставим и стелем для меня раскладушку. Сразу не ложимся – читаем молитву. Я повторяю за бабушкой: «Отче наш, иже еси на небеси», не сводя глаз с маленькой печальной иконы. Я знаю, что это Ксения. Ее тоже нарисовал дедушка, я этим очень горжусь. Слова молитвы странные, но я не запинаюсь почти. В конце крещусь: бабушка наблюдает, чтоб правильно, этого я никак не могу запомнить – как нужно правильно складывать пальцы. Креститься мне отчего-то неловко, поэтому я побыстрее стараюсь. Ксения висит на стенке над телевизором, рядом с ней фотографии: я и мой брат, мы у елки, а на другой наш маленький папа – строгий, с корзинкой, на тропинке в лесу. Я знаю, что это в Риге, мы ездили туда давно к тете Оле. Серое море рвалось нам навстречу, ветер унес мою кепку, а один мужчина купался.

*

Утром комната яркая, день за окном белый, солнечный. Проснувшись, бегу на кухню – радуюсь, что проснулась у бабушки. Бабушка слушает радио, курит и жарит оладушки.

«Долго спишь, скоро ехать тебе, и не поговорим, и не поиграем, кушай и собирайся, не то мама опять ругаться будет. Она звонила уже, говорит, у тебя уроки не сделаны. Что же ты».

Жую оладушек. Горячий, с яблоком, хотя у мамы вкуснее.

Идем к остановке, бабушка держит меня за руку. Мороз, но мы обе без варежек. В автобусе я сразу прыгаю на свободное место, прилипаю носом к окну, улыбаюсь и машу. И бабушка тоже машет, стоит там одна, не идет. Становится грустно, и хочется плакать. Кусаю нижнюю губу. Хорошо, автобус едет быстро и вскоре фигурку бабушки скрывают пушистые от снега березы.