Книга Возвращение Гетер, страница 77 – Алексей Небоходов

— Вы хорошо подготовлены, — заметила старуха, разливая чай. — Для аспирантки даже слишком хорошо. Обычно у них в головах каша, а тут — стройная система… И про письма Малевича Матюшину знаете, и про теоретические работы. Кто вам помогал?

Лейтенант ожидала подобной проверки, но не думала, что это начнётся так быстро.

— Я три года работала в архиве Третьяковки, — она слегка покраснела. — Волков устроил меня туда ещё на третьем курсе. Разбирала личные бумаги художников, которые передали в музей наследники.

— Вот оно что, — протянула Арина Капитоновна, глядя на гостью поверх чашки. — А я-то думала, что доступ к переписке Малевича имеют только избранные… Впрочем, возможно, сейчас порядки другие.

Она отпила глоток, не сводя глаз с Марины.

— Вы из Москвы родом? — спросила неожиданно.

— Нет, из Калуги. Мама преподавала рисование в школе, отец… отца я не знала.

— И как же провинциальной девочке удалось поступить на истфак МГУ? Туда ведь без московской прописки и влиятельных родственников не пробиться.

Марина опустила взгляд, изображая смущение:

— Высокие баллы на вступительных. Призовые места на олимпиадах по истории. А потом профессор Волков заметил мою работу о русской живописи двадцатых на студенческой конференции и предложил аспирантуру.

Хозяйка смягчилась, в её чертах мелькнуло что-то похожее на одобрение:

— Значит, способная девочка? Это хорошо. В наше время без способностей далеко не уедешь.

Марина отпила чай. Вкус был необычный — насыщенный, ароматный, с тонкими нотами бергамота. Такой не купишь в обычном продуктовом.

Заговорили о Родченко. Лейтенант намеренно допустила пару мелких ошибок в датах — не слишком очевидных, но достаточных, чтобы хозяйка могла её поправить и почувствовать превосходство.

— Нет-нет, милая, — покачала головой старуха. — Родченко показал три монохромных холста — красный, жёлтый и синий — на выставке «5×5=25» в двадцать первом году, и после неё отошёл от живописи. Я помню это хорошо, потому что Давид Штеренберг рассказывал мне о той выставке в подробностях.

— Вы знали Штеренберга лично? — с наигранным восхищением воскликнула Марина.

— И Штеренберга, и Родченко, и Малевича, и многих других, — усмехнулась Арина Капитоновна. — Это было чудесное время — все бедные, голодные, но какой творческий подъём! Какие идеи! Собирались в мастерских, спорили до хрипоты, создавали новое…

Пока хозяйка предавалась воспоминаниям, Марина незаметно изучала её. Руки — сухие, морщинистые, но с ухоженными ногтями, покрытыми бесцветным лаком. Одежда — строгий наряд из тонкой шерсти, явно импортный, но не кричащий. Украшения — старинные, дорогие, неброские. И манера оценивать собеседника — цепкая, профессиональная. Так опытный антиквар разглядывает вещь, прежде чем назвать цену.

— Вы, наверное, много интересного могли бы рассказать для моей работы, — заговорила Марина, когда хозяйка умолкла. — О личных качествах художников, о деталях, которые не вошли в официальные биографии…

— Могла бы, — кивнула старуха. — Только не для диссертации. В официальных бумагах такому не место. А если вам действительно интересно… — она сделала паузу, — приходите завтра к вечеру. У меня собираются интересные люди. Не все, конечно, понимают в живописи, но бывают и ценители.