Книга Когда молчат гетеры, страница 81 – Алексей Небоходов

Включила настольную лампу с потрескавшимся абажуром. Жёлтый свет разлился по комнате, выхватывая из темноты знакомые предметы, которые вдруг показались чужими, словно реквизит на театральной сцене. Без материнского присутствия все эти вещи утратили душу, став просто старыми, потрёпанными предметами мебели, доживающими свой век в стандартной советской коммуналке.

Она медленно прошлась по комнате, касаясь вещей кончиками пальцев, словно пытаясь уловить остатки тепла. Материнский халат на спинке стула — тёплый, фланелевый, с вытертыми локтями. Старая шкатулка, где мать хранила немногочисленные украшения — дешёвые бусы из чешского стекла, брошь с цветной эмалью, подарок отца перед уходом на фронт. Стопка журналов «Работница» на тумбочке — мать выписывала их годами, аккуратно обрезала выкройки, часами просиживала над швейной машинкой, перешивая и перекраивая старые вещи, чтобы Алина выглядела «как положено девочке из хорошей семьи».

Балетные пуанты, висящие на гвозде в углу, заставили сердце сжаться. Первая пара — совсем ещё маленькие, с аккуратно пришитыми лентами. Мать так гордилась, когда Алину приняли в балетную школу. «Моя дочь будет танцевать на сцене Большого», — говорила она соседям с такой убеждённостью, что никто не смел усомниться. Приходила домой поздно вечером, усталая после долгих часов в райкоме партии, но всё равно садилась штопать Алинины колготки, недоедала, отказывала себе в новых туфлях и платьях, лишь бы дочь могла заниматься.

А теперь… теперь ради этих пуантов и мечты о сцене Большого Алина ездила на «литературные вечера» к Кривошеину, где её рассматривали как товар на витрине. Из-за этого мать, узнав правду, начала собирать доказательства. Из-за этого её убили — выследили и ударили по голове в тёмном переулке, как бродячую собаку.

На комоде стояла фотография в пожелтевшей деревянной рамке — единственная семейная реликвия, которой они по-настоящему дорожили. Алина взяла её в руки, и сердце болезненно сжалось. На снимке они с матерью у входа в Большой театр — обе улыбающиеся, счастливые, с букетом полевых цветов. День поступления в балетное училище — солнечный, яркий, полный надежд и планов. Алине тогда исполнилось одиннадцать, и она была уверена, что мир лежит перед ней, как праздничная скатерть, расстеленная для чаепития.

На снимке мать выглядела такой молодой — ей тогда было чуть за тридцать. Тёмные волосы забраны в аккуратный пучок, взгляд ясный, полный гордости за дочь и веры в её будущее. Обе смотрели в объектив с той особой открытостью, которая бывает у людей, уверенных, что завтра будет лучше, чем вчера.

Пальцы Алины скользнули по холодному стеклу рамки, коснулись материнского лица. Не могло быть так, чтобы этого лица больше не было на земле. Чтобы этот голос никогда больше не позвал её по имени. Чтобы эти руки, всегда готовые помочь, поддержать, утешить, теперь лежали безжизненно и холодно.

Первые горячие и обжигающие слёзы покатились по щекам и упали на стекло, закрывавшее фотографию. Алина прижала рамку к груди и медленно опустилась на пол, прямо там, где стояла. Рыдания рвались из горла, сотрясая тело. Она плакала громко, отчаянно, не стесняясь, зная, что соседи слышат через тонкие стены, но уже не заботясь об этом. Что-то сломалось внутри, какая-то плотина рухнула, и боль хлынула потоком.