Книга Когда молчат гетеры, страница 80 – Алексей Небоходов

Ветер ворвался в подъезд, когда входная дверь захлопнулась за спиной, и побежал по пролётам вверх, унося с собой завывание, похожее на стон. В этом звуке Алине почудилось что-то человеческое, созвучное её собственной боли. Лампочка на втором этаже моргала, готовясь вот-вот перегореть, и тусклый свет превращал знакомый подъезд в декорацию из фильма про привидения.

Третий этаж встретил полной темнотой — здесь лампочка уже не работала, и Алина на ощупь двигалась к своей двери, скользя пальцами по облупившейся краске стены. Цифры «17» были едва различимы, но она и так знала: именно эта дверь вела в место, которое ещё утром было домом, а теперь стало — чем? Музеем? Склепом?

Ключ не хотел поворачиваться в замке. Алина дважды безуспешно пыталась провернуть его, потом вытащила и снова вставила. Когда в третий раз приложила усилие, замок поддался с протяжным скрипом, от которого мурашки пробежали по спине. Этот звук всегда раздражал мать — «Надо будет смазать», говорила она каждую неделю, но так и не находила времени. Теперь скрип стал ещё одним напоминанием о незавершённых планах, прерванных намерениях, оборванной жизни.

Дверь подалась внутрь, и Алина замерла на пороге. В прихожей было темно, лишь тусклый свет с кухни просачивался сквозь щель под дверью — соседка Вера Степановна, должно быть, ещё не спала. Крошечная прихожая с облезлыми обоями в мелкий цветочек тонула в полумраке. Алина нащупала выключатель, но не щёлкнула им — в коммуналке за свет платили вскладчину, и мать всегда учила экономить. Она стояла в темноте, не в силах шагнуть внутрь, словно переступив порог, окончательно признает случившееся.

Ветер за спиной подтолкнул её, и она всё-таки шагнула в квартиру, закрывая за собой дверь. Тишина накрыла с головой — та особая, звенящая тишина пустого жилища, которая кажется громче любого шума. Где-то на кухне монотонно капала вода из неплотно закрытого крана, отсчитывая секунды с механической неумолимостью.

Комната встретила затхлым воздухом и запахом нафталина от старого шкафа. Несколько квадратных метров, отгороженных от соседских комнат тонкими перегородками, через которые было слышно каждое слово. Два узких дивана вдоль противоположных стен, этажерка с книгами, комод с фотографиями, тумбочка с радиоприёмником «Рекорд», маленький стол, покрытый клеёнкой — вся их жизнь умещалась в этом крошечном пространстве и казалась такой защищённой, несмотря на скудость.

Алина сняла пальто. В углу комнаты, за дверью, на ржавом крючке висела материнская шуба. Пальцы задержались на грубом воротнике — старом, с потёртыми краями, но бережно хранимом как напоминание о лучших временах. Скользнули по шершавому меху, и накатило воспоминание — мать в этой шубе ведёт её в первый класс, снег поскрипывает под ногами, а в руке тёплая материнская ладонь. Алина резко отдёрнула руку, словно обжёгшись.

Она прошла к окну. Между рамами, где образовывался зимний холодильник, стояла кастрюля с недоеденным супом — мать всегда оставляла еду, когда Алина задерживалась допоздна. «Найдёшь между рамами и поешь, когда вернёшься», — и в этой простой фразе сейчас слышалась вся материнская любовь, такая обыденная и такая невосполнимая.

После Валентиновки она и не вспомнила про него. Суп уже успел покрыться тонкой плёнкой жира. Алина коснулась пальцами кастрюли — ледяная. Отвернулась, не в силах видеть это последнее проявление заботы, которой больше не будет.