Книга Когда молчат гетеры, страница 77 – Алексей Небоходов

Вспышка. Яркий свет на мгновение ослепил её, и она вновь приоткрыла глаза. Рядом с кроватью стоял Кривошеин с фотоаппаратом. Он методично, как на фотосессии, командовал:

— Алексей Петрович, чуть левее. Да, вот так. Теперь посмотрите в камеру.

Вспышка. Ещё одна.

— Ты что, Костя, нас фотографируешь? — голос лысого звучал напряжённо. — Ты же обещал…

— Не беспокойтесь, — успокаивающе произнёс Кривошеин. — Негативы получите вы сами, обещаю. Это для истории, так сказать.

Лысый успокоился и вернулся к прерванному занятию, а Ольга почувствовала, как по щекам текут слёзы, которые никто не замечал. Сознание снова начало уплывать, но перед этим она различила ещё одну фразу Кривошеина:

— Николай Васильевич, вы следующий? Не стесняйтесь, она вполне готова принять ещё одного гостя.

Темнота. А потом новый приступ осознанности. Теперь над ней навис другой мужчина — моложе, с аккуратной бородкой и тонкими губами, поджатыми, словно он выполнял неприятное, но необходимое задание. Ольга вздрогнула, почувствовав проникновение и острую боль, растекающуюся по телу. Его руки, в отличие от лап лысого, двигались почти нежно, и на мгновение тело предательски отозвалось на эту нежность, прежде чем разум успел задушить отклик. Это мимолётное ощущение среди кошмара наполнило её таким отвращением к себе, что она едва не закричала.

Вспышка. Фотоаппарат продолжал работать.

— Константин Кириллович, вы уверены, что девушка в порядке? — спросил бородатый. — Она какая-то… неподвижная.

— В полном, — последовал спокойный ответ. — Просто устала. День был насыщенным.

Смех. Чей-то громкий, чей-то сдержанный. Ольга ощущала себя тряпичной марионеткой, которую передавали из рук в руки.

Снова темнота. И вновь пробуждение — от резкой боли внизу живота. Третий мужчина, которого она едва различала в полутьме, навалился всем весом. Она вновь почувствовала проникновение и боль, растекающуюся волнами. Его дыхание обжигало шею, но было в нём что-то почти нежное, заботливое, что вызвало мимолётную, постыдную вспышку удовольствия. Ольга ненавидела себя за это предательство собственного тела, за дрожь, смешавшуюся с отвращением. Пальцы мужчины впивались в запястья, но уже не так грубо, как у предыдущих. Она прикусила губу до крови, наказывая себя за эту двойственность ощущений.

Вспышки следовали одна за другой. Лица, руки, улыбки, смех — всё сливалось в один кошмар, от которого невозможно было проснуться.

— Может, хватит уже, Константин Кириллович? — донёсся чей-то голос. — Поздно уже, а мне завтра на коллегию.

— Как скажете, товарищ Березин, — ответил Кривошеин с той же безмятежной вежливостью. — Может быть, коньяку на дорожку?

Обрывки разговора, звук шагов, звон бокалов. Ольга лежала, глядя в потолок, и не чувствовала ничего, кроме пустоты и холода, разливающегося по венам. Тело всё ещё было здесь, на этой постели, но что-то внутри — что-то важное и неназванное — словно оторвалось и улетело, оставив лишь оболочку.

— Спи, актриса, — сказал Кривошеин, последним подходя к кровати и накрывая её тонким одеялом. — Завтра будет новый день и новая роль.

Он щёлкнул выключателем, погружая комнату во тьму, и закрыл за собой дверь. Ольга осталась одна — с болью, унижением и тем странным оцепенением, которое было не сном, но и не бодрствованием.