Книга Когда молчат гетеры, страница 232 – Алексей Небоходов

Не потому, что Ольга Литарина умерла — нет, насколько ему было известно, она жива и здорова. Но та девушка, которую он допрашивал в кабинете на Лубянке, та испуганная актриса с затравленным взглядом — она умерла. На её месте появилось новое существо — холодное, расчётливое, ставшее частью той самой системы, которая её сломала.

Терняев захлопнул записную книжку и убрал в ящик. Затем выдвинул средний и достал другую, в клеёнчатой обложке, с грифом «Для служебного пользования». Раскрыл на первой странице и начал записывать план работы на ближайший месяц. Проверка агентурной сети, установленной предшественником. Перепроверка дел на особом контроле. Изучение международной обстановки на курорте. Выявление подозрительных иностранцев среди отдыхающих.

Обычная работа. Рутинная. Без расследования загадочных смертей, без связей с высшими эшелонами власти, без странных существ, которые, кажется, не совсем люди.

Телефон внутренней связи звякнул. Терняев поднял трубку.

— Товарищ подполковник, к вам капитан Савельев с докладом, — произнёс дежурный.

— Пусть войдёт, — ответил Терняев, откладывая записную книжку.

Он одёрнул китель, поправил галстук. Посмотрел ещё раз в окно — на безмятежное море, на пальмы, качающиеся под лёгким бризом. По меркам системы, он действительно победил. Выжил там, где должен был погибнуть. Сохранил если не честь, то хотя бы жизнь и карьеру.

Дверь открылась, и на пороге появился капитан Савельев — невысокий крепыш с выправкой кадрового военного и цепким взглядом профессионала. Терняев жестом предложил ему сесть.

— Докладывайте, капитан, — произнёс он с тем особым спокойствием, которое приходит после долгой бури. — У нас много работы.

В Бауманском ЗАГСе пахло свежей краской и казёнными бумагами. Регистрационный зал, несмотря на торжественное назначение, напоминал обычный советский кабинет — деревянные панели на стенах, потёртый паркет, герб над столом регистратора. Ольга стояла рядом с Лёвой, сжимая маленький букет полевых цветов, и ощущала странное раздвоение — словно в одном теле существовали две женщины. Одна искренне волновалась перед церемонией, другая наблюдала за происходящим с холодным профессионализмом агента.

Светло-голубое платье из крепдешина с узким поясом и скромным воротничком-стойкой подчёркивало её хрупкость. Сшито в ателье на Сретенке — единственная роскошь, которую она себе позволила. Остальное — туфли-лодочки с небольшим каблуком, капроновые чулки, добытые через третьи руки и бережно надетые перед самым выходом, аккуратная причёска с мелкими белыми цветами — всё простое, почти строгое, словно Ольга боялась привлечь к себе лишнее внимание.

Лёва стоял рядом в новом, но недорогом костюме серого цвета, воротничок рубашки чуть жал шею, заставляя время от времени украдкой поправлять узел галстука. Волнение проявлялось в мелочах — подрагивающих пальцах, капельках пота на лбу, растерянном взгляде, который он то и дело бросал на Ольгу, словно не веря своему счастью.

Гостей было немного — три подруги из театра, державшиеся тесной группкой у окна, четверо приятелей Лёвы с радиозавода, смущённо переминавшихся с ноги на ногу в тёмных костюмах с одинаковыми красными гвоздиками в петлицах, да мать Алла Георгиевна, в строгом тёмно-синем платье с белым воротником, застывшая в углу с таким выражением лица, словно присутствовала на партийном собрании, а не на свадьбе сына.