Книга Когда молчат гетеры, страница 234 – Алексей Небоходов

Улыбка длилась лишь несколько секунд, но в эти мгновения она была просто Олей, новобрачной, счастливой от того, что рядом стоит человек, готовый отдать ей своё сердце без остатка. Человек, который смотрит на неё с такой неприкрытой любовью, что даже самый закоренелый циник не усомнился бы в его искренности.

А потом улыбка исчезла, словно занавес опустился. Ольга снова стала собой — той новой собой, которая родилась в кабинетах Лубянки. И всё же что-то изменилось, что-то осталось — словно тонкая трещина пробежала по ледяной броне, которой она окружила сердце.

Когда гости выстроились поздравить новобрачных, Ольга заметила краем глаза, как Ордин бесшумно двинулся к выходу. Он не подошёл, не сказал ни слова — просто кивнул ей издалека, движением головы, заметным только ей, и исчез за дверями. Но даже после его ухода она чувствовала присутствие — словно тень, следующую по пятам.

Подруги обнимали её, приятели Лёвы жали ему руку, Алла Георгиевна держалась с той особой сдержанностью, которая выдавала не одобрение, но и не открытое неприятие — настороженное наблюдение за новой родственницей.

Свадьбу играли в коммуналке. Соседи потеснились, освободив общий коридор. Стол накрыли прямо там — клеёнка в цветочек, бутерброды с докторской, тарелки с оливье, которое вчера до полуночи крошила соседка Лида. Шампанское разлили по гранёным стаканам, кто-то принёс патефон. Тосты звучали привычные — за счастье, за детей, за светлое будущее. Только невеста, принимая поздравления, мысленно отмечала, кто из гостей мог быть приставлен Ординым для наблюдения, а жених, сияя от счастья, и не подозревал, с кем связал судьбу.

— Ну вот, теперь ты и Поспелова, — шепнула на ухо подруга по театру, единственная, с кем Ольга поддерживала хоть какое-то подобие отношений. — А я так привыкла к «Литариной».

— Ничего, привыкнешь и к «Поспеловой», — улыбнулась Ольга, думая о том, что фамилия — лишь верхний слой множества масок.

Новая квартира встретила их запахом свежей краски и полироли. Они поднялись на третий этаж по широкой, отделанной мрамором лестнице. Дом на улице Горького, в самом центре Москвы, построен несколько лет назад для партийной элиты и людей искусства, получивших признание властей.

Лёва дрожащими руками открыл дверь двушки — сорок шесть квадратных метров отдельного жилья, немыслимая роскошь по меркам тесных коммуналок, в которых ютилось большинство москвичей. Он пропустил Ольгу вперёд, она шагнула в прихожую, и Лёва щёлкнул выключателем — под потолком вспыхнула люстра с пятью матовыми плафонами.

— Ну вот, — сказал Лёва с той детской гордостью, с какой ребёнок показывает родителям построенный из кубиков домик, — наше гнёздышко.

Ольга обвела взглядом квартиру. Всё новенькое, с иголочки, словно выставочный павильон достижений советской мебельной промышленности. Полированный шкаф с зеркальной дверцей, диван-кровать с пружинным матрасом, журнальный столик на тонких ножках, этажерка с книгами, радиола «Рекорд» в углу. На стенах — репродукции Шишкина и Левитана в простых рамках. На полу — ковёр с геометрическим узором, приглушающий шаги.

Кухня, отделённая от комнаты небольшим коридором, сверкала белизной холодильника «ЗИЛ», столешница покрыта клеёнкой с рисунком из фруктов, на плите — новенький чайник.