Книга Когда молчат гетеры, страница 230 – Алексей Небоходов

Утренний бриз колыхал занавески из плотного крепдешина. Терняев прикрыл окно — сквозняк разносил пепел. Пепельница из тёмно-зелёного стекла уже наполнилась окурками «Казбека». Он курил с семи утра, и теперь во рту стоял привкус горечи.

На столе в беспорядке лежали личные дела сотрудников — двадцать три папки, двадцать три судьбы, вверенные его руководству. Терняев методично просматривал каждую, делая пометки на отдельном листе. Капитан Савельев, тридцать четыре года, из крестьян, член партии с сорок девятого, специализация — наружное наблюдение. Лейтенант Горохова, двадцать семь лет, образование высшее юридическое, перспективная, но не замужем — странная пометка, будто это недостаток. Старший лейтенант Круглов, сорок один год, бывший фронтовик, контузия под Кёнигсбергом, склонен к меланхолии.

Стакан с недопитым чаем стоял на краю стола. Давно остыл, но Терняев всё равно сделал глоток. Горьковатый привкус заварки с сахаром напомнил московские допросы, многочасовые бдения над протоколами.

Рядом — фотография в простой деревянной рамке, повёрнутая так, чтобы видел только он. Женщина средних лет с мальчиком лет десяти. Снимок сделан до войны, когда ещё существовала иллюзия нормальной жизни. Терняев отвёл взгляд и потянулся к следующей папке.

Солнечный луч переместился и теперь падал на портрет Ленина напротив стола. Вождь смотрел куда-то поверх головы Терняева, в революционное будущее, давно превратившееся в бюрократическое настоящее. Рядом — сводка приказов под стеклом, дальше — карта Сочи с разноцветными пометками. В правом углу — шкаф с оперативными материалами.

Терняев поднял глаза от бумаг. Чёрное море, вопреки названию, казалось ярко-синим, почти искусственным. Вдоль набережной неторопливо прогуливались курортники в светлых одеждах; солнце уже начинало припекать, хотя до настоящей жары было далеко.

Он усмехнулся. «Курорт». Вот как это называлось на языке органов — когда провинившегося, но не подлежащего уничтожению сотрудника отправляли подальше от Москвы, в тёплые края. «Поедешь на курорт, Терняев. Отдохнёшь от московской суеты».

Вспомнился последний разговор с председателем КГБ Серовым. Тот сидел за огромным столом в кабинете на Лубянке и смотрел без всякого выражения — глаза как две свинцовые пули.

Терняев тогда молчал, стоя по стойке смирно. Знал, что слова ничего не изменят. Приговор уже вынесен, оставалось лишь узнать его содержание.

— Пять человек погибло при штурме в Мамонтовке, — говорил Серов. — Пять наших сотрудников. И для чего? Чтобы спасти какую-то актриску?

— Так точно, товарищ председатель. Виноват.

— Виноват, — эхом отозвался Серов, откидываясь в кресле. — Знаешь, Трофим Игнатьевич, в другое время и при других обстоятельствах… — Он не закончил фразу, но смысл был ясен.

В сталинские времена за такое ставили к стенке, а семью отправляли в лагеря. Но времена менялись — и люди, отдававшие приказы, тоже менялись. Или делали вид.

— Однако, — Серов сделал паузу, — учитывая твою безупречную службу и то, что ты действовал из искренней преданности делу… Партия решила дать тебе возможность исправиться.

Терняев внутренне напрягся. «Возможность исправиться» могла означать что угодно — от понижения в должности до отправки в Магадан начальником лагерного отделения.