Книга Когда молчат гетеры, страница 227 – Алексей Небоходов

Ольга смотрела прямо перед собой, не встречаясь взглядом ни с кем. Лицо оставалось бесстрастным, как маска, только пальцы, сцепленные перед собой, слегка побелели от напряжения.

Несколько девушек переглянулись. Скрипачка из оркестра Вахтангова вдруг вспомнила, как часто встречала Литарину в коридорах театра, как они вместе пили чай в буфете после репетиций, как обсуждали новые постановки. Теперь эти воспоминания накладывались на образ женщины, стоявшей рядом с Ординым — холодной, отстранённой, с глазами, в которых не осталось ни теплоты, ни искренности.

— Ольга Михайловна Литарина, — голос Ордина наполнил комнату, перекрыв шепотки и шорохи платьев, — будет отвечать за вашу подготовку и координировать работу группы.

В наступившей тишине было слышно, как за окном ветер качает голые ветви берёз, как потрескивают угли в камине, как звякнул где-то в глубине дома фарфоровый чайник, поставленный на поднос. Девушки смотрели на Ольгу — кто с любопытством, кто со страхом, кто с плохо скрываемой надеждой: может, она скажет что-то успокаивающее, человеческое, что-то, что разрушит жуткое ощущение нереальности происходящего.

Но та молчала. Она смотрела на них тем же взглядом, каким смотрела на своё отражение в зеркале каждое утро — словно видела перед собой нечто, что когда-то было живым, настоящим, но теперь превратилось в подобие театральной декорации.

Ордин опустил руку с её плеча, и пальцы на мгновение задержались на локте Ольги — жест одновременно собственнический и предостерегающий. Затем он отошёл в сторону, предоставляя ей слово.

В глазах девушек, которые когда-то знали Литарину, мелькнуло узнавание — они видели в её лице себя, такими, какими могли стать через несколько месяцев работы в «программе». В том, как она держалась, как двигалась, читалась история, которую никто не хотел услышать, но которую всем, возможно, предстояло прожить.

Ольга сделала шаг вперёд, ощущая, как каждая мышца наполняется странной, тяжёлой силой — не той, что приходит от уверенности в правоте, а той, что рождается из горького знания.

— Девушки, — голос звучал ровно и твёрдо, с той интонацией, что она переняла у Ордина за эти два месяца — интонацией человека, которому не нужно повышать голос, чтобы быть услышанным. — Вы избраны для особой миссии. Всё, что вы услышите в этих стенах, является государственной тайной.

Ольга обвела взглядом комнату, отмечая детали — те самые, которые когда-то пропускала, считая несущественными, но теперь научилась видеть с пугающей ясностью. Девушка в третьем ряду с тонкой шеей и нервными пальцами, сжимающими белый батистовый платок. Брюнетка у окна с безукоризненной осанкой и глазами цвета гречишного мёда, почти не моргающая — напряжение выдавало её вернее любых слов. Рыжеволосая — острый подбородок, упрямо сжатые губы, в уголках глаз уже формируются первые морщинки; слишком независима, требует особого подхода.

— Вы прошли тщательный отбор, — продолжала Ольга, двигаясь вдоль ряда кресел. — Каждая из вас обладает качествами, которые делают вас ценным активом для Родины.

Странное это было чувство — смотреть на этих девушек глазами Кривошеина. Ольга помнила, как сама стояла среди таких же испуганных, растерянных. Как ощущала на себе оценивающий взгляд, словно её разбирали на части, как сложный механизм, проверяя пригодность каждой детали. Тогда это вызывало протест, стыд, желание прикрыться. Теперь же она сама препарировала взглядом чужие души, отмечая слабости, ища точки приложения силы.