Книга Когда молчат гетеры, страница 219 – Алексей Небоходов

От этого человека веяло леденящей властью, которая не кричит о себе, а просто существует — неоспоримая и неумолимая. Ольга сразу поняла, кто перед ней, хотя никогда раньше не видела председателя КГБ.

— Выведите арестованную в коридор, — приказал Серов, не глядя ни на Терняева, ни на Ольгу.

Один из офицеров шагнул к ней и взял под локоть, поднимая со стула. Она не сопротивлялась. Второй открыл дверь, пропуская их вперёд.

На пороге Ольга обернулась и встретилась взглядом с Терняевым. Его лицо было напряжённым, почти встревоженным. Их глаза встретились лишь на мгновение, но в этот короткий миг между ними промелькнуло какое-то понимание — безмолвное, но отчётливое.

Дверь захлопнулась с тяжёлым, окончательным звуком.

Ольга сидела на жёсткой скамье в коридоре, прислонившись к стене, чувствуя её холод даже через ткань платья. По обе стороны застыли офицеры — неподвижные, как часовые у мавзолея. Из-за двери кабинета доносились приглушённые голоса — то повышающиеся до неразборчивых восклицаний, то опускающиеся до едва слышимого гула.

Коридор был пуст. Редкие лампы горели тускло, отбрасывая желтоватые пятна света на стены, выкрашенные масляной краской цвета солдатской шинели. Пахло воском и чем-то ещё — то ли старой бумагой, то ли затхлостью подвалов.

Ольга сидела, выпрямив спину и сложив руки на коленях, в том оцепенении, которое приходит после долгого ужаса — когда нервы перегорели, оставляя внутри гулкую пустоту.

Офицеры не смотрели на неё, но она знала, что отмечают каждое движение. Молодые мужчины со стёртыми чертами, словно отлитые в одной форме.

За дверью голос внезапно стал громче. Ольга различала лишь отдельные слова, произнесённые с интонацией сдерживаемого гнева.

Председатель КГБ стоял перед столом Терняева, широко расставив ноги, уперев руки в столешницу. Несмотря на небольшой рост, он казался массивным — словно вырезанным из цельного куска гранита. На лице застыло выражение человека, который давно перестал сомневаться в своей правоте.

— Дело закрыто, Терняев, — отчеканил Серов. — Закрыто по личному распоряжению товарища Хрущёва.

Майор стоял навытяжку, но в его позе было что-то от загнанного в угол животного — напряжённого, готового защищаться, хоть и знающего, что шансов нет. Кадык дёрнулся, когда он сглотнул.

— Но товарищ председатель, — начал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — у нас есть доказательства. Пять трупов, показания свидетелей, оперативные данные…

Серов резко взмахнул рукой, обрывая на полуслове.

— Нет никаких доказательств, Терняев. Потому что не было никакого дела. Не было никакой операции «Гетера». Не было никаких убийств. Это понятно?

Терняев отчётливо услышал скрытую угрозу — сегодня товарищ майор, а завтра гражданин заключённый где-нибудь в Норильске.

Серов сгрёб со стола папку с делом — те самые документы, которые Терняев собирал месяцами. Фотографии убитых девушек, свидетельские показания, схемы связей, отчёты, заключения экспертов — всё исчезало в руках человека, от одного взгляда которого замирали проверенные в боях офицеры.

— Всё, что было собрано по этому делу, — продолжил Серов, постукивая пальцем по папке, — должно быть передано мне. Все записи, все копии, все заметки. Всё. Ясно?

Терняев молчал, глядя на своё расследование, исчезающее на его глазах. Бессонные ночи, риск, которому он подвергал себя и своих людей — всё обращалось в пыль одним росчерком пера где-то в кремлёвских кабинетах. И погибшие — его люди, убитые при штурме дома в Мамонтовке, те девушки, чьи фотографии он только что показывал Литариной, — все они словно переставали существовать даже как жертвы.