Книга Когда молчат гетеры, страница 221 – Алексей Небоходов

Ольга стояла на тротуаре. Дыхание образовывало облачка пара в холодном воздухе. Улица была почти пуста — редкие прохожие спешили по своим делам, низко опустив головы. Никто не смотрел на женщину у неприметной двери серого здания.

Она подняла глаза к небу — серому, низкому, давящему. Где-то в этой серости скрывалось солнце, но его не было видно, только бледное пятно света обозначало его местонахождение.

Она не знала, куда идти. Прежний мир разрушен — тётя Клава мертва, девушки из «Гетеры» мертвы или исчезли, её собственная природа оказалась под вопросом. А новый мир… Был ли он вообще? Или ей предстояло вернуться в старую жизнь, словно ничего не произошло?

Январский ветер пронизывал до костей, но Ольга не двигалась. В кармане не было ни копейки — всё осталось в сумке, с которой она приехала в Мамонтовку. Документы, деньги, ключи от комнаты — всё исчезло в водовороте последних дней.

Она сделала шаг, потом ещё один. Ноги двигались сами, унося её прочь от Лубянки. Она шла, не разбирая дороги, вдыхая морозный воздух, который обжигал лёгкие, напоминая, что она всё ещё жива.

Жива — и свободна. Но что значила эта свобода?

Ольга шла по заснеженной улице, оставляя за собой цепочку следов, которые ветер уже начинал заметать.

Дача в Болшево смотрела на мир тремя рядами окон, желтеющих сквозь голые ветви мартовских берёз с набухающими почками. Тяжёлые шторы, едва колышущиеся от тёплого воздуха из старых чугунных батарей, пропускали наружу ровно столько света, чтобы случайный прохожий — если бы такой нашёлся в этот поздний час на пустынной улице закрытого посёлка — мог различить лишь размытые силуэты. В просторной гостиной, где стены помнили ещё довоенные приёмы партийной элиты, собралось полтора десятка молодых женщин, похожих на стаю встревоженных птиц, случайно оказавшихся в одной клетке.

Массивная люстра заливала комнату резким электрическим светом, беспощадно обнажающим каждую деталь. Ни одна тень не могла укрыться в углах, ни один шёпот — остаться незамеченным. В этом ярком, безжалостном освещении лица девушек казались бледными, а глаза — неестественно блестящими, словно у лихорадящих. Портреты на стенах — деятели культуры в тяжёлых рамах — взирали сверху вниз с тем выражением, с каким смотрят на подопытных существ, чья судьба предрешена, но сами они об этом ещё не догадываются.

Комната была обставлена с тяжеловесной роскошью сталинской эпохи: диваны и кресла с деревянными подлокотниками, обитые тёмно-зелёным плюшем, дубовый стол с резными ножками, пианино в углу, покрытое бархатной накидкой, книжные шкафы с подписными изданиями советской классики в золочёных корешках, радиола «Рекорд» на тумбочке — молчаливая, с поднятой крышкой.

Девушки стояли и сидели группками по двое-трое, иные — в одиночестве, словно инстинктивно искали защиты или, наоборот, отгораживались от остальных. Все они были красивы той выверенной красотой, которая отличает профессионалок сцены — балерин с идеально прямыми спинами, актрис с выразительными лицами, способными передать любую эмоцию по команде. Одежда — лучшее из того, что можно было достать в московских ателье и комиссионках: шерстяные платья с плотно прилегающими лифами и расклешёнными юбками, туфли на устойчивых каблуках, шёлковые чулки с безупречно ровным швом.