Книга Когда молчат гетеры, страница 212 – Алексей Небоходов

Дверь кабинета закрылась за ними с глухим звуком.

Ещё до начала пленума Хрущёв жёстко раскритиковал работу Георгия Максимилиановича: «Товарищи, бремя Председателя Совета Министров оказалось для Маленкова чрезмерным. Он не в состоянии держать под контролем всю тяжесть управленческих задач, особенно в промышленности и энергетике — показатели серьёзно просели, и ему сложно с этим справиться». Эти слова задали тон предстоящему заседанию.

Следующий день выдался морозным и ясным. Солнце светило в высокие окна, но лучи, преломляясь через толстые стёкла, казались холодными, почти стерильными. Вдоль стен выстроились бюсты классиков марксизма-ленинизма, взирающие на собравшихся с выражением застывшего осуждения. Под ними сидели живые люди — члены Центрального Комитета, руководители областей, республик, министерств, все в тёмных костюмах, с настороженными лицами.

Президиум расположился на возвышении. В центре, чуть выдвинувшись вперёд, сидел Хрущёв — в отутюженном костюме, с начищенными до блеска ботинками, с тем выражением, которое вырабатывается у политиков высшего ранга: смесь уверенности, строгости и отеческой заботы. Справа от него — Маленков, бледный, осунувшийся, с потухшим взглядом. Слева — Булганин, прямой как струна, с идеально расчёсанной седой бородой, с лицом-маской, не выражающим ничего, кроме готовности служить партии.

Пленум начался с процедурных вопросов. Председательствующий — пожилой член Политбюро с лицом, изрезанным морщинами, — зачитывал повестку дня. Бесцветный, монотонный голос разносился благодаря микрофонам, расставленным на длинном столе президиума.

— Следующий вопрос повестки дня, — продолжал он, перелистывая страницу, — заявление Председателя Совета Министров СССР товарища Маленкова Георгия Максимилиановича.

По рядам пробежал едва заметный шорох — люди выпрямлялись в креслах, чувствуя приближение чего-то важного. Никто не знал точно, что произойдёт, но многие догадывались — слишком много слухов ходило в партийных коридорах последние дни.

Маленков медленно поднялся. Пиджак висел как на вешалке — казалось, он похудел за одну ночь. Лицо осунулось, под глазами залегли тёмные круги. К трибуне он подошёл с выражением обречённого достоинства, с каким осуждённые всходят на эшафот.

— Товарищи члены Центрального Комитета, — начал он, и голос, обычно уверенный, звучал надтреснуто, — сегодня я обращаюсь к вам с просьбой. Просьбой, которую считаю принципиально важной для дальнейшего развития нашей страны, нашей экономики, нашей промышленности.

Он замолчал, собираясь с силами. В зале стояла абсолютная тишина — только скрип карандашей стенографисток нарушал её.

— Я прошу Центральный Комитет освободить меня от обязанностей Председателя Совета Министров СССР, — продолжил Маленков, и в рядах послышался приглушённый гул, — в связи с необходимостью укрепления руководства промышленностью.

Говорил он заученными фразами, словно актёр, забывший роль и читающий по суфлёру. В глазах стояла пустота человека, потерявшего всё и смирившегося с этим.

— За последний период в работе нашей промышленности накопились серьёзные проблемы, требующие неотложного решения. Особенно это касается энергетической отрасли. Я считаю, что мог бы принести больше пользы партии и государству, сосредоточившись на этих вопросах.