Книга Когда молчат гетеры, страница 211 – Алексей Небоходов

Булганин почувствовал, как холодная капля пота ползёт вниз по спине. Он знал, о чём речь. В стране, где моральный облик руководителя считался таким же важным, как деловые качества, подобный скандал означал не просто отставку — полное уничтожение, возможно, арест, суд, приговор. В памяти всплыли образы тех, кто ещё вчера сидел в кремлёвских кабинетах, а сегодня — в камерах Лефортово.

— Партия может на меня рассчитывать, Никита Сергеевич, — произнёс он с интонацией старого партийца, для которого долг перед партией — высшая ценность, даже если партия превратилась в инструмент личной власти одного человека.

Маленков, до сих пор сидевший в оцепенении, вдруг ожил. На круглом лице появилось выражение отчаянной решимости человека, делающего последнюю ставку.

— Никита Сергеевич, — начал он, — прошу вас ещё раз подумать. Министр электростанций… это же… — он запнулся, — это унижение. После всех лет работы с товарищем Сталиным…

Хрущёв повернулся к нему, и во взгляде была такая смесь презрения и холодной ярости, что председатель Совмина физически отшатнулся.

— Георгий Максимилианович, — отчеканил Хрущёв, растягивая слова, — вы предпочитаете министра электростанций или подсудимого на показательном процессе? Учитывая, что среди жертв «Гетеры» была несовершеннолетняя?

Лицо Маленкова стало пепельно-серым. Он открыл рот, но не смог произнести ни звука. Только глухой стон вырвался из горла.

— Вот и отлично, — кивнул Хрущёв, воспринимая этот звук как знак согласия. — На пленуме вы объявите о добровольной отставке. По причине… — он сделал вид, что задумался, — необходимости укрепления руководства промышленностью. Звучит благородно, по-партийному.

Повернувшись к Булганину:

— А ты, Николай Александрович, будешь скромно сидеть в президиуме, а когда я предложу твою кандидатуру, сделаешь удивлённое лицо. Вроде как не ожидал такой чести.

Булганин коротко кивнул, понимая весь фарс предстоящего спектакля. Седая борода не могла скрыть бледности, выступившей испарины на лбу, но он сохранял внешнее спокойствие — последнее, что осталось.

— Как скажете, Никита Сергеевич, — произнёс он с тем смирением, которое приходит с осознанием полного поражения.

Хрущёв удовлетворённо кивнул и поднялся из-за стола, показывая, что аудиенция окончена. Коренастая фигура вдруг показалась обоим посетителям огромной, заполняющей всё пространство кабинета. Маленков и Булганин тоже встали — механически, по привычке повиноваться, выработанной годами партийной дисциплины.

— Ну что ж, товарищи, — Хрущёв сделал шаг к двери, провожая гостей, — до завтра. Надеюсь, вы хорошо отдохнёте перед пленумом. Такие важные заявления требуют свежей головы.

В голосе звучала едва скрываемая ирония, почти издёвка. Но ни Маленков, ни Булганин не решились показать, что заметили. Они молча направились к выходу — двое мужчин, ещё вчера вершивших судьбы страны, а сегодня превратившихся в послушных исполнителей чужой воли.

— И вот ещё что, — остановил их Хрущёв у самой двери, — эти материалы, — он кивнул на папки, — останутся у меня. На всякий случай. Чтобы у вас не возникло… непартийных мыслей.

Маленков вздрогнул, словно от пощёчины. Булганин сохранил каменное выражение, но пальцы непроизвольно сжались в кулак, костяшки побелели. Оба понимали: Хрущёв держит их на коротком поводке, и любое неповиновение будет стоить не просто карьеры — жизни.