Книга Когда молчат гетеры, страница 135 – Алексей Небоходов

И тут его ударило словно током. Вера. Литарина была похожа на Веру — та же линия бровей, тот же разрез глаз, тот же изгиб губ, который он помнил так отчётливо, словно видел вчера, а не пятнадцать лет назад. Сходство не абсолютное, но достаточное, чтобы прошлое вдруг прорвалось сквозь все заслоны памяти, сквозь годы и километры, сквозь все стены, которые он возвёл, чтобы не помнить.

Папироса обожгла пальцы, и Терняев очнулся, стряхнул пепел в массивную пепельницу из зеленоватого стекла. Он попытался отогнать воспоминания, сосредоточиться на деле, но прошлое уже захватило его — тот зимний день 1940 года, когда начальник отдела вызвал его к себе и положил на стол тонкую папку с пометкой «АСД» — антисоветская деятельность.

— Вера Алексеевна Соколова, — сказал тогда начальник, не глядя ему в глаза. — Студентка исторического факультета. Распространяет среди сокурсников клеветнические измышления об исторических событиях. Подвергает сомнению решения партии и правительства. Группа пока не выявлена. Нужно брать.

Терняев помнил, как кровь отхлынула от лица, как пересохло во рту. Два года он встречался с Верой, два года они планировали свадьбу, откладывая её из-за его работы, из-за её учёбы. Начальник, конечно, знал об этом. Все знали.

— Это проверка, Трофим Игнатьевич, — сказал начальник, и в голосе его не было ни сочувствия, ни злорадства, только усталая констатация факта. — Для всех нас. Или мы служим родине, или… — он не закончил, но и так было ясно.

Терняев вспомнил, как стучал в дверь её комнаты в общежитии — три коротких удара, как всегда. Как она открыла, радостно улыбаясь, и как улыбка застыла, когда она увидела его лицо и двух сотрудников за спиной.

— Соколова Вера Алексеевна? — спросил он официальным тоном, который был ей так чужд.

Её глаза, расширившиеся от непонимания и страха. Её руки, вдруг ставшие слабыми и безвольными, когда на них защёлкивались наручники. И её голос — тихий, дрожащий:

— Трофим, что происходит?

А он не ответил. Просто зачитал постановление об аресте, перечислил статьи, по которым она обвинялась. Всё по протоколу, всё как положено. А потом её увели — не он, другие сотрудники, — а он остался в комнате проводить обыск. Перебирал книги, тетради, письма, ища доказательства её вины, и не находил ничего, кроме учебных конспектов, томиков Пушкина и Блока, засушенных цветов в письмах, которые он сам ей писал.

Дело вёл он сам. Каждый допрос, каждый протокол — его подпись внизу, выведенная с нажимом, будто пытался продавить бумагу насквозь. А потом — выписка из заседания «тройки». Короткая, на четверть страницы: «Виновна. Высшая мера наказания. Приговор привести в исполнение незамедлительно». Три подписи внизу — чёткие, размашистые. И его — четвёртая, в углу, почти незаметная.

Терняев тогда не задавал вопросов. Не требовал доказательств. Просто делал то, что должен. Система не ошибается. А если и ошибается — цель оправдывает средства. Одна жизнь — ничто по сравнению с безопасностью государства.

Он был на исполнении приговора. Стоял в углу подвала, сжимая папку с делом так, что побелели пальцы. Видел, как она опустилась на колени, как связали ей руки за спиной. Как прижали пистолет к затылку. Она не плакала. Не просила о пощаде. Не проклинала его. Просто повернула голову и посмотрела ему в глаза — с тем достоинством, которое всегда в ней было.