Книга Вор, страница 257 – Владимир Росс

— Вице-мэр. Месяца два как нас перекупил.

Дальнейшие интересы временно иссякли. У машины, урку, хмуро о чем-то размышлявшего, прорвало:

— Нет, ты, конечно, прав на все сто, — озвучил он предмет долгих рассуждений. — Но сколько мороки мне предстоит?.. Сам завтра отчалишь, а мне этими страусами заниматься?

— Утками, старший брат, дикими утками. А сколько таких по области? А по стране? — мечтательно пропел Юрий.

— Вот и я о том же. Для пользы общака, брат. Для людей… А так ведь, где же справедливость? Наркота — и сухими из воды выскакивают. Нехорошо. Уточка — и та перышки обмачивает.

— Нехорошо, — согласился Евгений. — притон, наркота, сексодром — и вице-мэр, почти губернатор. Непорядок.

Дашеньку и Машеньку было велено забрать Сэмэну, а Вор с Кристаллом неспеша покатили назад, в Москву.

* * *

Наутро Юрия провожали. Все, что можно было — давно сказали, потому Воры молча подходили, подолгу смотрели в глаза, по-дружески похлопывали положенца по плечу и, выказав тем свое искреннее расположение, скупо кивали, желая доброго пути. Что таилось в этих немногословных проводах с испытывающими взглядами? Желание постичь, что творится у положенца в душе? Сложно понять наверняка, а догадок может быть сотни… Судя по теплому прощанию, они верили в ставленника Виктора, но достаточно ли одной веры?

На коленях мирно спал Шершик, успокаивая и вместе в тем нагоняя своим сытым сопением неимоверную тоску.

«Что, если я останусь одна-одинешенька… как старуха у разбитого корыта? Жалкая наложница с сомнительным опытом гнусного прошлого и нищенским приданым: печальной улыбкой и вымученным взглядом затюканной гордячки… Задержавшаяся на постельных подмостках примадонна, у которой возраст вот-вот отнимет солирующую партию, дающую хоть какие-то средства для жизни. Этакая пародия на Шахерезаду, слишком бездарная, чтобы удерживать возле себя мужчину чем-то большим, нежели готовностью ко всем существующим видам секса. Грубая подделка под изысканную женщину… Дешевая имитация. К тому же изрядно потрепанная для успешного продолжения карьеры одалиски. А потому загнанная в угол, ибо ничего другого, как ублажать грязную похоть, тебе не дано, даже красть… — раззадорив себя нещадным потоком самокритики, Татьяна вдруг испытала срочную потребность в утешении, и воззвала к рассудку, тормоша и выбивая из его богатых запасников оправдания покозырнее. — Зато я чуточку умнее других, превосходно разбираюсь в литературе. Неплохой филолог. Блестящая стилистка. Еще — скромная — ясно? — и…» — несмотря на остропроблемную тематику душевной полемики, она не смогла не улыбнуться.

Но юморные нотки неосторожно задели и без того кипящий внутри источник дисгармонии, поэтому гейзерный выплеск накопленного в душе яда не заставил себя долго ждать.

— У-у-у… Чего лыбишься, дура? И чем же ты умнее? Чтобы трахнуться много ума не надо. Кому Цветаеву читать — уроду, который за полста баксов на тебе пыхтит? Да ему хоть Ахмадуллина, хоть Самуил Яковлевич — лишь бы подмахивать не забывала. А скромниц нынче пруд пруди. Еще годик, от силы два — и кому ты, шалава облупленная, мила будешь? Дальше — еще веселее. Едва с голодухи в трамвай сунешься, как загремишь на всю катушку — и прямиком на тюремную нару, тлеть. Ну, если повезет, в коблы^[175] выбьешься. Языком работать умеешь — не пропадешь, дело-то привычное. Пяток сигарет и заварка чая — железно. Все тебе завидовать будут… Хорошо! Да вот беда — климат там суровый. И оглянуться не успеешь — потускнеешь. Навеки. И так, что даже у конченого забулдыги на тебя не встанет.