Книга Янтч, страница 44 – Майлз Нортон

А по его собственному лицу – изборожденному глубокими морщинами, словно карта всех пережитых им потерь – катились слезы. Густые, медленные, как растопленный янтарь. Они тянулись по щекам вязкими дорожками, оставляя после себя ощущение липкой, нестерпимой тяжести. Джон судорожно сглотнул ком в горле, но остановить их не мог – они текли сами, будто вытягивая наружу то, что он годами хоронил в себе: обрывки воспоминаний, лица, которые уже невозможно было разглядеть даже в собственной памяти.

Рик повернулся к Джону, и его смех ударил, как удар тупым ножом по ребрам – резкий, визгливый, неестественно высокий. Он не смеялся, а задыхался от смеха, каждый всхлип звучал как скрип ржавых качелей на пустой детской площадке. В этом звуке не было радости – только пустота, растянутая в жуткую, слишком широкую улыбку. Его глаза блестели мокро, будто покрытые тонкой пленкой, но зрачки оставались неподвижными, как у куклы, которую забыли закрыть.

Джон почувствовал, как по спине побежали мурашки. Этот смех проникал внутрь, заполнял череп, как вода в легких утопающего – ледяная, тяжелая, неотвратимая. Он знал, что Рик всего лишь ребенок, но в этом смехе было что-то недетское. Что-то сломанное. Как если бы кто-то взял запись детского хохота, замедлил ее, а потом склеил с криком вороны, застрявшей в трубе.

И самое страшное было то, что смех не прекращался. Он нарастал, становился громче, но Рик при этом не двигался – просто стоял, уставившись в Джона, а его горло выдавливало эти звуки, будто где-то внутри него завели механизм, который уже нельзя было остановить.

Вдруг – тишина. Резкая, как обрыв пленки в старом проекторе. Смех оборвался на самом высоком звуке, оставив после себя звенящую пустоту. Рик замер: голова слегка наклонена, словно у куклы, у которой ослабился шарнир. Его губы всё еще были растянуты в той же жутковатой улыбке, но теперь она казалась нарисованной – слишком ровной, слишком неподвижной.

— Что такое, Джон? – голос Рика прозвучал одновременно детски-тонко и странно-гулко, будто раздавался из пустого металлического ведра. – Вспомнил этот момент из детства?

Каждое слово падало с неестественными паузами, как будто кто-то вставлял между ними секундные тишины. Глаза Рика не моргали. Совсем. Они просто смотрели – стеклянные, мокрые, с расширенными зрачками, в которых отражался бледный, перекошенный страх на лице Джона.

В воздухе повис запах – сладковатый, как испорченные конфеты, смешанные с запахом мокрого картона. Но самое страшное было то, что он действительно вспомнил. Вспомнил этот момент. Только он в тот день… не смеялся. Не мог.

— Продолжим, Джон… – прошептал Рик.

С тех пор пустота квартиры после ухода родителей давила на грудную клетку, как бетонная плита. Каждый скрип половиц, каждый шелест шторы превращался в зловещий шепот одиночества. И в то роковое утро страх прорвался наружу – воплями, которые эхом разнеслись по подъезду.

Изможденная Руби, с темными кругами под глазами и дрожащими от усталости руками, распахнула дверь. Воздух квартиры ударил в нос затхлой сыростью. На кровати, в луже собственной мочи, лежал Рик – маленький, дрожащий комочек. Его пижама прилипла к телу, мокрая простыня холодными складками обвивала ноги.

Дверь распахнулась, ворвалась знакомая тень. Рик ахнул – коротко, сдавленно, как будто его самого ударили в грудь. Но это был не крик страха. Это был звук предельной, щемящей надежды.