Книга Янтч, страница 47 – Майлз Нортон

Джон не мог пошевелиться. Его лицо застыло в маске ужаса – ни слёз, ни дрожи, только пустые, широкие глаза, отражающие Рика, как два черных зеркала. В них не было ни страха, ни жалости – только осознание того, что перед ним уже не человек, а что-то сломанное. Нечто было ребенком, а теперь стало воплощением всего, от чего Джон пытался сбежать.

Тишина после крика Рика была хуже любого звука. Она висела в воздухе, густая, как трупный запах. И где-то в этой тишине Джон понял: он не просто смотрит на Рика.

Он вглядывается в бездну, которая всматривается в него в ответ.

Голос Рика внезапно стал тише, но не спокойнее. Глубже. Будто кто-то прошептал прямо в ушную раковину так, что мурашки побежали по коже.

Он наклонился ближе. Его дыхание – горячее, прерывистое, с легким дрожанием – касалось лица Джона. «Ты думал, это сойдет тебе с рук?» – шепот был едва слышен, но каждое слово врезалось в сознание, как лезвие между ребер.

Джон почувствовал, как слюна во рту превращается в песок. Он хотел отпрянуть, но тело не слушалось – будто его приковали невидимыми цепями.

А Рик продолжал шептать:

«Ты просто… ушел».

(Пауза.)

«И оставил меня… гнить».

Последнее слово повисло в воздухе, обволакивая все вокруг запахом разложения.

— Дальше, Джон… – закончил Рик.

Месяцы тянулись, как раскаленная смола – медленно, болезненно, оставляя на душе невидимые ожоги. Тэд и Руби, опустошенные до дна, приняли решение в одной из тех бессонных ночей, когда страх будущего душит сильнее, чем удавка. «С пятилетним ребенком на руках не разбежишься», – сказал Тэд, и его слова повисли в воздухе, как приговор. Рика отправили в деревню, не спросив, не объяснив. Просто в один серый день посадили на поезд, сунув в руки потрепанный пакет с вещами.

Первые дни он стоял на крыльце деревенского дома, вцепившись в скрипучие перила, и смотрел на дорогу, пока глаза не начинали болеть от напряжения. Каждое утро он просыпался с одной мыслью: «Сегодня они приедут». Каждый вечер засыпал, прижав к груди свою единственную фотографию с родителями – уже мятый, засаленный уголок, который он бессознательно теребил пальцами. Сначала он плакал громко – надрывно, до рвоты, до посинения, пока соседские собаки не начинали выть в ответ. Потом – тише, уткнувшись лицом в подушку, чтобы не дразнить взрослых. А потом и вовсе перестал.

Прошло три месяца. Однажды вечером, сидя на том же крыльце, Рик вдруг почувствовал, как по щеке скатывается слеза. Одна-единственная, холодная, как утренняя роса. Не истерики, не детского горя, а чего-то другого. В этот момент в его маленькой вселенной что-то щелкнуло. Он вдруг понял, что не могли объяснить словами: его не заберут. Ни завтра, ни через неделю, ни когда-нибудь. Они просто… исчезли. Без криков, без драк, даже без последнего «прости». Просто перестали существовать, оставив после себя только эту фотографию да ноющую пустоту под ребрами, которая теперь будет его вечным спутником.

Он больше не ждал. Он просто сидел, глядя в темнеющее поле, и где-то глубоко внутри, в том месте, где раньше жила надежда, теперь зияла дыра. А слеза, высохшая на щеке, оставила после себя лишь тонкую соленую дорожку – как последнюю отметину детства, которое закончилось слишком рано.

Тени за домом сгущались, как старая кровь – липкие, тяжелые, ненавидящие солнце. Здесь, в этом забытом углу, Рик устраивал свои тихие казни. Кузнечики. Саранча. Иногда жуки. Он ловил их с хищной точностью, пальцы смыкались вокруг трепещущих тельцев еще до того, как жертва понимала, что уже не убежит.