Книга Крик ночной птицы, страница 68 – Дарья Литвинова

— Мусина, Мусина…

— По вандализму на кладбище.

— А, – вспомнил Минин. – Где у нее надгробие портят?

— Да, на годовщину. Только не портят, а колдуют. Портят – это чтобы мы статью придумали, колдовства же в кодексах еще нет.

— Так, и что теперь делать? – расстроился Минин. – Я как раз хотел у тебя спросить, как предыдущие заявления отказывали.

— Да ничего не делай. Она же больная. Напиши рапорт, что следов вандализма не обнаружено, только естественные разрушения памятника, и выноси отказ в возбуждении дела.

— Уверен?

Кержиков фыркнул. Минин, убежденный в его правоте, вынес постановление об отказе в возбуждении дела, отдал материал и с чистой совестью забыл о нем.

Через пару недель его вызвали на ковер.

— Разрешите? – осторожно спросил он, открыв дверь.

— Заходи, Минин, – с насмешкой сказал начальник участковых Керимов. – Ты материал отказывал по вандализму? Заявление Мусиной?

— Так точно.

— А на каком основании?

— Нет события преступления… памятник поврежден временем… – Керимов кивал. – Следов вандализма не обнаружено…

— А фотографию кто замазал? А «сука» на нем тоже время написало?

— Не понял… – сбился Минин.

— Памятник ты видел своими глазами? На кладбище ездил? Мусина сегодня прискакала в прокуратуру с твоим отказным и пачкой фотографий, не поленилась, распечатала. Все в краске, нецензурщина на торце, фото крест-накрест черным замазано и какашки посередине. Ну какашки – пусть с ним, и собаки там ходят, но собаки не пользуются баллончиками с краской.

Минин не знал, что сказать.

— Материал нам отменят, естественно. С Мусиной сам поговоришь, чтобы жалоб дальнейших не было. Езжай к прокурорским, забери отказной и дуй на кладбище.

Растерянный и злой Минин выскочил из кабинета и нашел Кержикова, который болтал с Сушиным о футболе.

— Ты знаешь, что материал отменили? По Мусиной?

— Откуда мне знать? – пожал плечами Кержиков. – Он же у тебя.

— А отменили потому, что там вандализм налицо! А я написал, что временные разрушения, как ты мне сказал!

— Так каждый год такая заява, и каждый год ничего! Тебе не повезло. Зря на место не поехал.

— Выстрелило, – согласно кивнул Сушин. – У меня тоже так бабка заявляла о пропаже сына, раз, наверное, двадцать, а он под забором пьяный валялся. Я на двадцать первый раз послал ее, а сын как раз память потерял после «белки», блуждать отправился, дом искать. Сбили его в итоге фурой на федеральной трассе. А объявил бы я его в розыск, может, и задержали бы вовремя, живой был бы.

— О как! – протянул Кержиков и потрепал коллегу по плечу. – А у тебя всего лишь памятник. Съезди на кладбище, а потом вызови Мусину, вместе пообщаемся.

На кладбище Минин съездил, с заявительницей пообщался, объяснения в прокуратуру предоставил и до решения остальных заявлений с этого момента старался доходить своим умом.

На кладбище он заметил женщину, показавшуюся ему смутно знакомой, но она не смотрела в его сторону, и участковый решил не окликать.

На следующий день, к своему удивлению, он снова увидел ее, уже возле РОВД. Женщина в черном платке, в несвежей светлой блузке что-то говорила сержанту на КПП, показывая паспорт.

— Филина моя фамилия, – услышал он, подойдя ближе. – Сын, да, несовершеннолетний…

Минин прошел мимо, вспомнив, что однажды выезжал на драку и эта женщина была ее активной участницей, билась с мужем. Семья алкоголиков. И у них действительно был сын, который тоже активно бил пьяного папашу, но сбежал сразу после приезда полиции.