Книга Дом с леденящей тишиной, страница 95 – Дарья Литвинова

Петр Воронин с болью думал о том, что его дочь стала преступницей, с огромным сожалением и чувством вины вспоминал о жене – перед глазами раз за разом всплывало ее изуродованное лицо, – но он не мог не беспокоиться о Галине. У девочки и без того слабая психика, что-то станет с ней в тюрьме, что с ней уже сейчас? В суде не удалось добиться домашнего ареста, и Воронин корил себя за то, что не нашел выходов на судей, не смог облегчить дочери и без того тяжелое положение. Убить мать – что может быть страшнее! Адвокат сказал, что на аффект можно не рассчитывать: девчонка после убийства переоделась и спрятала вещи, даже помыться не забыла, в состоянии аффекта таких разумных действий не совершают. И упомянутое в статье «аморальное поведение потерпевшего» в виде беременности от другого мужчины здесь никак не применить. «Вот если бы вы ее убили, – с каким-то даже сожалением сказала сотрудница адвокатской конторы, – то еще можно было бы что-то думать…» Петр только руками развел.

Еще тяжелее было Инге Давыдовне. Для Петра покойница, даже с чужим ребенком в чреве, была женой, женщиной, которую он любил, с которой жил почти двадцать лет. А для Ворониной-старшей – чужим человеком, родственником обожаемых внучек, не более. И теперь из-за этого человека ее кровинку с осунувшимся лицом и полными ужаса глазами выводили из зала суда закованную в наручники.

— Сделай что-нибудь! – кричала Инга Давыдовна сыну. – Ей нельзя в тюрьму! Ты сам был там, ты помнишь, что это такое!

Петр, хоть в тюрьме как таковой и не был, кивал и молчал, не считая своевременным разъяснять разницу между СИЗО и ИВС. Он оказался между двух огней: мать, которая во что бы то ни стало хотела спасти Галину от заключения и требовала то писать жалобы на действия следователя и сотрудников полиции, то подавать прошение президенту, и старшая дочь, которая ультимативно заявила: если Галину вернут домой, она лично скинет ее со второго этажа. «На адвоката можете не тратиться, за это я отсижу с удовольствием!» – уведомила их с бабушкой Полина. Инга Давыдовна схватилась за голову, попробовала было поговорить с внучкой, но та захлопнула дверь в свою комнату и защелкнула замок.

Третьим «огнем» оказались чувства Петра к своей младшей дочери: глухое раздражение и неприязнь были в нем так сильны, что он стыдился их, пытался вызвать из памяти картины из детства Галины, теплые воспоминания, но все это разбивалось о возникшую отчужденность. Все связанные с дочерью милые мелочи перекрывались опухшим лицом Марии: с перерубленным лбом, вытекшим глазом.

Единственное, на что надеялась Воронина-старшая, это на судебную психолого-психиатрическую экспертизу, которую должны были назначить Галине в обязательном порядке: особо тяжкое преступление, несовершеннолетняя убийца – по такой категории дел необходимо учитывать состояние психики обвиняемого, а у девочки еще и диагноз, пусть и не упомянутый официально. Проконсультировавшись с адвокатом, Инга Давыдовна узнала, что в случае обнаружения у внучки психического расстройства ей могут быть назначены вместо наказания принудительные меры медицинского характера; слово «принудительные» она тут же отбросила – договоримся! Там уже решим с врачами, чтобы девочку не трогали, поскучает годик в стационаре и выйдет на свободу. После этой консультации у Ворониной-старшей немного отлегло от сердца: расстройство психики у Галины было настоящим, и не учесть его не могли. Но как скажутся на домашней нервной девочке дни, проведенные в изоляторе?!