Книга Однажды в Гарлеме, страница 71 – Колсон Уайтхед

Англичане называли эту пору бодрствования «стражей», добавил профессор Симонов, а во Франции ее окрестили «дорвей». Люди делали свои дела, какими бы те ни были, — читали, молились, любовничали, печатали книги, проводили поздний досуг. И это был отдых от обычной жизни с ее потребностями, час личных затей, выкроенный в глухое время простоя.

Профессор Симонов вернулся к лекции и к своему уникальному произношению словосочетания «дебиторская задолженность». Карни заинтересовался этапами ночи. Он не стеснялся спрашивать на занятиях, но только не у Симонова, уж очень внушительный вид был у старика. Поход в библиотеку ничего не дал, но, к счастью, другой библиотекарь ненароком услышал, как Карни донимает справочный стол, и предположил, что французское слово писалось вот как: dorveille, от dormir, «спать», и veiller, «бодрствовать». Профессор Симонов не обманул, в старину организм действительно отсчитывал время иначе. Об этом писали в хрониках средневековые ученые, упоминали Диккенс, Гомер и Сервантес. Карни не читал ни Сервантеса, ни Гомера, но с большой теплотой припомнил «Большие надежды» (скромное начало) и «Рождественскую песнь» (унылые призраки). О дорвее похвально отзывался в дневниках Бенджамин Франклин: он в эту пору бодрствования слонялся по дому голым и набрасывал проекты изобретений.

Но если не принимать в расчет ученых мужей, Карни сразу смекнул, что это часы преступлений: дорвей — рай для мошенников, порядочные люди спят, за дело берутся жулики. Арена для краж и грабежей, угонов и взломов, когда аферисты готовят приманку, а растратчики подделывают счета. Промежуточные вещи: ночь и день, отдых и долг, дрянь и открытые души. Бери-ка фомку, тебе ли не знать, что темные делишки обстряпывают в промежутках. В уме Карни продолжал писать это слово неправильно, поскольку был предан своим ошибкам.

В школе Карни был предоставлен сам себе, и его ничего не связывало, кроме собственного честолюбия. Решив последовать первобытному зову крови, он с легкостью переключился на двухэтапный сон. Забытое искусство дорвея. Оно признало Карни, а Карни его. Темная пора служила ему холстом для учебы и хаотичного саморазвития. На улице шебуршали бродячие коты и помойные крысы, в квартире над ним сутенер убалтывал новенькую проститутку, а Карни корпел над пробными деловыми планами, рекламой несуществующих товаров, яростно подчеркивал строки в учебнике экономики. Никаких тебе вечеринок, которые устраивают, чтобы наскрести деньги на оплату квартиры, никаких девиц допоздна — Карни взламывал свое будущее. И за девять месяцев значительно преуспел: сплошь высшие баллы. Каждое утро он просыпался отдохнувшим и полным сил — до тех пор, пока утренняя смена в «Блумстайне» не положила конец этим ночным развлечениям и дорвей не превратился в воспоминание о минувших днях вдохновенного одиночества, до Элизабет, до магазина, до детей.

Но три недели назад, вернувшись с работы, он отключился и спал беспробудно до часу ночи. Проснулся бодрым, готовым действовать. Его антенна ловила былые сигналы, проносящиеся над крышами. Проснулась Элизабет, спросила, не стряслось ли чего. И да, и нет. Он ушел в гостиную, и следующей ночью тоже. Проснувшись, нервозно мерил ее шагами, пока наконец не сообразил, почему вернулся к дорвею. Банкир, оскорбление. В комнатенке в конце коридора Карни устроил себе кабинет для второго своего дела: мести. Компанию ему составлял лишь грохочущий поезд надземки. К былому режиму его потянуло не без цели. И если прежде Карни изучал вековые финансовые теории, ныне просматривал записи по Уилфреду Дьюку и плел интригу.