Книга Дело о золотой мушке, страница 64 – Эдмунд Криспин

— Поговори со мной, – попросил он, – об абстрактной справедливости.

— Абстрактной справедливости? – пробормотал Найджел.

— Паскаль утверждает, что человеческое понимание справедливости совершенно относительно, – сказал Фен, – и нет преступления, которое бы в одно или другое время не признали бы благим деянием. Он, конечно, путает всеобщий закон морали с действиями, необходимыми в силу временной целесообразности. Но даже если ему поверить, я считаю, что инцест опровергает его высказывание: он был равно осужден повсюду. – Он вздохнул. – Вопрос в том, справедливо ли отправить кого угодно на виселицу за убийство этой молодой женщины? Ведь она, похоже, использовала свою женственность самым что ни на есть аморальным способом – как средство властвовать над другими, на манер маркизы де Мертей^[90].

— Ну, она и в самом деле была чувственной женщиной, – сказал Найджел.

Джервейс Фен рассматривал идею о склонности Изольды к чувственным наслаждениям без всякого энтузиазма. Казалось, в его душе происходит борьба в духе трагедий Корнеля.

— Ох, не нравится мне это, – проговорил он. – Совсем не нравится.

— Ты думаешь, что знаешь, кто ее убил?

— О да. Возможно, мне следовало бы так определить условия задачи: подходит под них один-единственный человек, и не составит особенного труда выяснить, кто именно сей единственный. Впрочем, тут не без затруднений, в которых еще предстоит разобраться. Возможно, я не прав… – Его голос выдавал некоторый недостаток уверенности в этом последнем пункте. – Эта Макгоу… – Тут он оборвал себя, спросив: – Ты влюблен в Хелен?

Найджел взвесил возможные неприятные последствия своего ответа.

— Я едва знаком с ней, – сказал он, надеясь уклончивостью заставить Фена продолжить, но тот лишь покачал головой.

— Дай-ка я пройдусь с тобой до ворот.

Полумесяц, завалившись набок, висел над огромной башней. Воздух, прогретый до такой степени, что разом иссушал все физические силы, предвещал неминуемую резкую смену погоды. Они устало тащились через квадратный двор, где изящно-манерные очертания архитектуры Иниго Джонса^[91] приобрели в темноте зловещий и даже какой-то развратный вид. Это напомнило Найджелу рассказ Уилкса о привидении.

— Интересное добавление к легендам колледжа, – заметил он.

— Скажи мне, Найджел, – промолвил Фен, чьи мысли были заняты другим, – ты был здесь на праздновании кануна Дня Всех Святых три-четыре года назад?

— Когда весь колледж в голом виде плясал на лужайке в лунном свете? Да, меня пригласили – в результате получил дисциплинарное взыскание в виде штрафа, который должен был платить несколько недель в профессорской коммон-рум.

— Да, вот были денечки! А как там обстояло дело с феями и эльфами?

— Мы сосчитались в течение вечера и обнаружили присутствие незнакомца среди нас. Но был ли это эльф или просто один из донов^[92], так никогда и не узнали.

— Не нужно мне было думать, что вычислить так уж сложно. – Фен вздохнул. – Мы все становимся стандартными и нормальными, Найджел. Божественный дар чисто абсурдных речей и поступков атрофирован. Поверишь ли, один мой ученик на днях имел наглость упрекать меня за то, что в качестве примера чистой поэтической изобретательности я читал ему пассажи о Фимбль-Птимбль и Квангль-Вангле^[93]. Уж будь благонадежен, я поставил его на место. – В полутьме было видно, как сверкнули его глаза при воспоминании о своем торжестве. – Но в наши дни нет больше эксцентричности – совсем нет. За исключением, конечно, – тут он остановился и показал на что-то пальцем, – вот этого.