Книга Дело о золотой мушке, страница 66 – Эдмунд Криспин

В ту ночь ему приснилось, что он опять очутился голым на той лужайке в колледже Сент-Кристоферс. Только она выглядела как-то иначе, и колледж, стоило Найджелу взглянуть на него, отступил куда-то в бесконечную даль. Он смутно сознавал, что за нижние ветви дерева цепляется Хелен и что-то ему кричит. Только через некоторое время он понял: она там от кого-то прячется. Осмотревшись вокруг, он увидел нечто, ползущее по направлению к нему через кусты на четвереньках. Черты лица, пугающе искаженные, принадлежали известному ему человеку. Но когда он проснулся, с раздражением стряхнув с себя ночной кошмар, и зажег сигарету, то так и не смог вспомнить, кто же это был.

На следующий день погода испортилась. Рано утром, не успели первые лучи света тронуть башни и шпили города, со свинцового неба хлынул дождь. Когда Найджел пробудился от беспокойного сна, улицы уже были мокрыми; сложная, но малоэффективная дренажная система готической, неоготической, палладиевой^[99] и венецианской архитектуры уже испускала струи скопившейся воды на неосмотрительных прохожих. От Карфакса^[100] вода по водостокам устремлялась под небольшой уклон на Хай, мимо «Митры», мимо церкви Святой Девы Марии, мимо Квинс и дальше от центра, туда, где в гордом одиночестве над уличным движением, устремлявшимся к Хедингтону или Иффли или Каули, стояла башня Модлин. Деревья у Сент-Джонса^[101] начали скрипеть и шептаться, и капли, уныло и монотонно барабаня, падали вниз с их веток, в то время как редкие лучи солнца, задержавшись на архитраве Тейлорианы^[102], скользнули к югу по Корнмаркет^[103] и без следа исчезли где-то в окрестностях Брейзноуза^[104]. Пепельно-серое небо повторялось в бесчисленных серых стенах; вода стекала потоками с плюща, более или менее защищающего Кибл^[105] от обидных замечаний, помедлив, тотчас же блеснула на чугунных воротах Тринити^[106]; слилась в бесчисленные ручеечки и ручейки между булыжниками вокруг Рэдклифф-камеры^[107], задерживаясь там, словно в горшочке с горчицей среди других разнообразных посудин. Оксфорд наиболее хорош в ярком солнечном или лунном свете; дождь превращает его в город-тюрьму, невыносимо тоскливую. Назавтра наступал первый день полного триместра^[108]. Те из студентов, кто еще не приехал, направились в город, к месту учебы. В сумятице Большой Англии все еще можно было заметить их маленькие целеустремленные группы, ручейками стекающиеся в Оксфорд. В Кларендон-билдинге^[109] два новых проктора терпеливо рассматривали список пабов, который им надлежало посетить, в то время как младшие члены университета in statu pupillari^[110] рассчитывали свои шансы чинно просидеть за портвейном допоздна. Извещения о деятельности клубов, многие вызывающе оформленные, начали появляться перед кабинками привратников^[111]; появились и нагруженные доверху багажом такси; через неделю или позже прибудет дополнительный багаж, доставленный тем, кто заказал услугу, словно в насмешку рекламируемую железнодорожными компаниями как «заблаговременная доставка багажа»; задания для коллекшнз были установлены и розданы; тьюторы^[112] издавали печальные вздохи; появились и новички, охваченные все нарастающим замешательством и мучительной неуверенностью в каждом шаге; а колледжные повара вынашивали честолюбивые планы.