Книга С праздником! Валентинов день, страница 116 – Татьяна Луганцева, Маргарита Южина, Елена Усачева, и др.

…Уехали. Василий Игнатьевич подождал три часа, пока ребята добирались до города, – суеверие, конечно, но чем чёрт не шутит, – и только тогда вымел из дому налузганную племянником шелуху.

Промчалась половина бесплодной недели. Тропы и ноги исхожены, начала побаливать поясница. Разогнув утром спину на старом Денискином турнике, Василий Игнатьевич упрямо шагал к озёрам. Между множеством необъяснимых промахов взял, наконец, двух чирков, подстреленных как будто случайно. Пряча глаза, отдал их Клавдии, радостно представшей вечерком на пороге с традиционной уже крынкой молока и пирожками. Женщина, наверное, подумала, что поскупился на крупных уток.

— Прости, Клавдия, ты бы… не приходила, – осмелился сказать.

— Почему?

— Люди могут подумать всякое.

— А и пусть думают! – Она игриво махнула на него концом шали.

Ну что станешь делать с непонятливой?.. Василий Игнатьевич устало вздохнул:

— Не готов я к другой жизни, Клавдия.

— Ладно, – посерьёзнела женщина, – буду ждать, пока станешь готов, – забрала чистые крынки и ушла, погладив по небритой щеке.

«Лучше бы ударила и никогда б сюда больше не шастала», – тоскливо подумал Василий Игнатьевич, пугаясь невольного обещания. Одновременно радовался, что на неопределённое время удалось отсрочить активные претензии Клавдии к его одиночеству. Посидел в кухне, куря в печь, нашарил в углу за шкафом початую бутылку водки и от расстройства всю выпил. Ночью спал плохо, мучили обрывочные сны. То приснился африканский охотник с луком и колчаном стрел у набедренной повязки, крикнул: «Ну-ка, дыхни!», то хор ликующих стариков, глумливо подмигивая и вертя бедрами, пел песню ансамбля «ВИА гра»: «Ху-у, анатомия, биология!»

Измаянный похмельем, Василий Игнатьевич выхлебал ковш огуречного рассола из кадушки и побрёл-таки на рассвете к большому озеру. Озеро было на диво безлюдно – ни местных мужиков в скрадках, ни городских машин поблизости. Наведя бинокль, Василий Игнатьевич ахнул: в озёрном изгибе за полуостровом, поросшим хилым осинником, недалеко от берега плавала стая гусей! Дюжину насчитал… чёртову. А-а, надоели эти глупые суеверия! Насколько мог бесшумно и резво побежал Василий Игнатьевич к гусиному берегу за стеной камыша. Отдышавшись, с великими предосторожностями вполз в заросли и медленно раздвинул шуршащие стебли.

Красивые, солидные птицы скользили по серой с взблесками глади несуетливо, легко и, при всей раскормленности, изящно. Сбить бы половину… Цель была не просто мишенью, цель бежала вперёд, превращаясь в мечту, как у охотника-первогодка, ощущалась всем телом, будто полный дичи, оттянувший плечи рюкзак. Ба-бах-хх!!! Выстрел прогремел длинный, с шипящим отголоском водяного эха…

Слух у Тихонького был острый под стать зрению и уловил визжащие, щёлкающие звуки рикошета по стволам осинок на другом берегу. Перепуганные гуси захлопали крыльями, загоготали, выгнав на берег волну. Удивлённое оплошкой стрелка, эхо держало звуки долго, словно перекатывая их из ладони в ладонь. Стрелок неторопливо поднялся с колен, держа ружьё на весу. Махнув рукой растаявшему в небе птичьему клину, Василий Игнатьевич вздохнул:

— Счастливого вам пути.

Потом он стоял, ничего не видя, и слепо оглаживал цевьё. В стволах по-прежнему ровно горел чистый стальной огонь, дальнобойное ружьё не было виновато в человеческом поражении. Странные перемены происходили в самом Василии Игнатьевиче. Не думал он, не гадал, что когда-нибудь закатится его промысловая звезда, а вот, поди ж ты, погасла.