Книга Концерт отменяется, страница 33 – Марина Серова

— У него есть вкус, – задумчиво произнес Кирьянов, оглядываясь. – Был вкус.

На вешалке в прихожей висела пара пиджаков – черный и серый. Внизу стояли мужские туфли: коричневые брогированные, как будто сошедшие с картин о Диком Западе, и черные классические. Здесь же на тумбочке стоял раскрытый рюкзак, а рядом с ним лежала красная пластиковая папка со скоросшивателем. Кирьянов открыл ее, чтобы посмотреть:

— Ноты. Всегда удивлялся, как музыканты в них что-то понимают.

Для меня это тоже всегда было загадкой. Притом что я никогда не интересовалась музыкой, то, как из палочек, точек и закорючек получалась мелодия, казалось настоящим волшебством.

Мы двинулись дальше по коридору, и нашим глазам открылась комната, которая, по-видимому, была и гостиной, и рабочим кабинетом. А может быть, только кабинетом, учитывая то, что мы увидели. Справа стоял книжный шкаф, полки в котором были в меньшей степени заняты книгами. В основном там стояли компакт-диски (кто-то ими еще пользуется?), какие-то толстые тетради большого формата (тоже ноты?), а еще огромное количество отдельных листов, сплошь испещренных какими-то пометками, кусочками нотных станов и даже рисунками.

Впереди, слева от шкафа и прямо перед окном, стояло электрическое пианино. Видимо, хозяин хоть и любил «олд-скул» компакт-диски, пианино он предпочел современное, а не то, которое занимало бы полкомнаты, как было в детстве у многих.

В квартире моих родителей когда-то давно тоже было пианино, казалось выражавшее собой все возможные синонимы к слову «неповоротливый». Оно мне казалось таким огромным, что даже гора Эверест, у папы были открытки с ее изображением, не шла с ним ни в какое сравнение. Мама быстро поняла, что дотянуться до его верхней крышки у меня не было никакой возможности, так что все вкусности в виде пирога, печенья или чего-то подобного ставились туда и в целости и сохранности доживали до ужина. При этом я совершенно не понимала, зачем оно нам было нужно. Родители никогда не играли, знакомые – тоже. Если мама когда-то и рассказывала, откуда оно у нас взялось, я либо невнимательно ее слушала, либо уже забыла.

Слева, почти напротив входа, стояло кресло, в которое сесть не получилось бы даже при самом большом желании, потому что оно до самых подлокотников было завалено нотами. Как и стол. И пол.

Мы с Кирьяновым замерли на пороге. Я старалась понять: то, что я вижу, – это следствие драки и обыска или хозяин квартиры так жил?

— Впечатляет…

— Я слышала, что творческие натуры редко соблюдают порядок в быту, – я не знала, на чем сфокусировать взгляд, осматриваясь, – но чтобы настолько…

Кирьянов двинулся вперед, стараясь наступать между нотными листами. Перемещаясь, подобно монаху из монастыря Шаолинь, которые тренируются, отрабатывая движения на торцах поставленных вертикально бревен, он добрался-таки до окна. Я последовала его примеру.

— Смотри. – Он указал на подоконник.

Судя по кусочкам засохшей грязи и песку, здесь явно кто-то стоял. Я кивнула, а потом осмотрела раму окна, но ничего необычного не заметила.

— Если бы его выбросили, то едва ли бы сначала ставили на подоконник, – продолжил подполковник. – Может, действительно прыгнул сам?

— Пока рано судить, – задумчиво отозвалась я, снова поворачиваясь к полкам. – Для самоубийства тоже нужен повод. Не факт, что кто-то этому не поспособствовал, причем неважно – словом или делом.