Книга Интрижка, страница 84 – Флора Коллинз

Десять лет назад

Август.

В комнате Одилии стояла влажная духота, лопасти вентилятора лениво вращались, словно не желали создать ветерок. Одилия с Пери ушли на пляж, ближе к восточной стороне, на размытый участок берега. Когда вздымалась волна, участок и вовсе исчезал, и девушек мотало по серым волнам, как два буя.

Океан с его пенистыми гребнями побуждал к откровениям, становился соленой гробницей глубоких тайн.

— Родители меня не хотели, – призналась Одилия Пери. – Я родилась не вовремя. Мама планировала отучиться в магистратуре, повидать жизнь, а не учить детей в провинциальном городке. Они постоянно напоминали, как мечтают обо мне забыть.

В пять лет ее случайно оставили на целый час, как в фильме «Один дома», зато Пейдж лежала в слинге, прижималась к материнской груди.

Девять лет, выступление танцевального кружка, все родители в сборе и достали камеры, только к Одилии не пришли. Домой ее привезла чья-то мама; мать лежала на диване с несварением, а отец ушел с коллегами.

— Солнышко, твоя учительница знала, что мы не сможем прийти, надо было тебе сказать, – утешала она, выпив лекарство.

Разговор, который Одилия случайно подслушала в пятнадцать, когда спустилась на кухню за остатками ужина, а родители сидели в соседней комнате с друзьями.

— Вот пойми ее! Пейдж всегда такая радостная, умелая, старательная. А у Одилии даже увлечения нет, ничего ей не нравится. Как чистый лист, – сетовал отец, слегка перебрав с пивом.

— Ну, она еще подросток. Им ведь ничего не нравится, – напомнил кто-то из родительских друзей.

— Дело не в возрасте. Она всегда такая была. Если бы не волосы, я в роддоме ее даже не узнала бы. Зря потратили такое красивое имя, – разоткровенничалась мать, потом чего-то отпила. – Впрочем, в жизни хорошо устроится. Послушным и незаметным обычно везет.

Пери танцевала в воде как сирена, водоросли обвивали ее шею и руки; она плескала водой на Одилию, а та сидела на коленях и пыталась поймать рыбку – хотела вытащить на поверхность и глядеть, как задыхается.

Пери поведала Одилии о фотографиях в большом альбоме, который хранила в ночном столике; она звала эти фото грязными, сделала их со своим парнем на камеру с таймером. Любила иногда смотреть на них перед сном, когда не ночевала с Одилией, и трогать себя.

— Наверное, я уже родилась плохой, – прошептала как-то раз Пери; ее лицо наполовину скрывалось в воде, от губ шли пузырьки.

— Тут нет ничего плохого.

Одилия смутилась, захотела нырнуть на дно и отсидеться там, жевать песок и грызть ползущего рака-отшельника. Пери не дала – схватила ее за руку и поделилась другой тайной в тающей беззвездной ночи.

— Моя мать била отца, швыряла в него вещами. Стаканами, рамкам для фотографий. Мы все слышали. Один раз обожгла ему пальцы свечой у нас на глазах – и сказала: научи детей выносить боль. Он даже не моргнул. Очень ее любил. На нас она никогда руки не поднимала. Я однажды видела его в ванной, у него на спине были рубцы размером с монету. Да… боль иногда бывает притягательна, желанна для обеих сторон. – Пери вытащила из воды усик какого-то растения, откусила, похрустела немного и выплюнула. – С другой стороны, он все-таки с собой покончил. До сих пор не понимаю, связаны ли его жажда боли и его депрессия. – Она нырнула, уплыла от Одилии, и ее темные волосы блестели в затихших водах, точно акулья кожа.