Книга Интрижка, страница 29 – Флора Коллинз

Том умолк, обдумал эту мысль.

— Пожалуй, ты права.

Я зубочисткой взяла оливку из его пустого бокала и положила себе на язык.

— Я всегда права.

Том наклонился и коснулся моих губ нежно, едва уловимо – не поцелуй, а мираж. Тогда я притянула его к себе, прижалась покрепче, и мы стукнулись зубами. А потом поднялись наверх – не на второй этаж, а на третий, в большую спальню. Я уголком глаза заметила туалетный столик, ширму в углу, расписанную изображениями купальщиц; мелькнула мысль: а ведь это владения его бывшей жены! Ее присутствие ощущалось в ящиках и шкафах – еще совсем недавно она жила там.

Я отбросила эту мысль и наслаждалась качественной тканью простыни, видела только свет сквозь закрытые глаза, чувствовала только нежные прикосновения Тома, его дыхание на своей коже. Никогда не встречала мужчины, который бы так любил поцелуи.

И я осталась. А в конце, когда он повернулся ко мне лицом и предложил поспать, я согласилась. Лежалось очень удобно. Мне было легко. Он прижал меня к себе, а когда уснул, постепенно ослабил хватку. Я разглядывала очертания мебели в темной комнате, покуда не одолел сон.

На следующее утро я проснулась одна, свет заливал одеяло, подушки и мое тело. Я следила взглядом, как тени скользят по голому животу, потом сбросила одеяло, и волоски тотчас стали дыбом от прохлады. Мне нравилась эта минутка уединения. Я и не задумывалась, куда делся Том, из ванной тоже не доносилось звуков.

В дневном свете дизайн комнаты оказался еще более изысканным, более продуманным. Изголовье кровати было обтянуто темно-зеленым бархатом, узорчатая резьба на столбиках поднималась кверху, как побеги плюща. Стены выкрашены в ослепительно-белый, неудобный – невозможно жить среди такой чистоты, не запачкав ее. Скорее всего, к Тому каждый день приходил персонал – убрать пятна и подкрасить, если потребуется.

Ковер из ангорской шерсти не уступал по белизне стенам. Приятно было стоять на нем голыми ногами, чувствовать ворсинки между пальцев. Кататься бы по нему и кататься, думала я, или завернуться в него, точно в шаль.

Из мебели еще оставались ширма и туалетный столик, которые я заметила прошлой ночью. Столик был огромный, с трельяжем и уймой кисточек, расставленных по высоте и типу в разных баночках и футлярах. На кленовом столе посверкивал хрустальный флакон для духов, фиолетовый. Я брызнула капельку на запястье, вдохнула аромат лаванды. Выдвинула ящик и обнаружила помады всех оттенков красного, от ярко-алого до темного.

Тихонько задвинула ящик, и вдруг мне ужасно захотелось заглянуть в шкафы на другом конце комнаты – так и манили большие бронзовые ручки, украшенные резьбой, как столбики кровати. Впрочем, лезть в чужой шкаф совсем уж наглость. Я предпочла не узнавать, что носит жена Тома, какой у нее стиль. Я ведь уже спала в ее постели, под ее одеялом.

Я вышла из комнаты и открыла дверь по правую сторону.

Там оказалась спальня его дочери, выкрашенная в сногсшибательный серебристый цвет, и все полки и ящики были забиты игрушками. В комнате царила безупречная чистота, как и в большой спальне, на плетеном ковре с овечками не торчал ворс, не виднелось пятен, обычных для любой детской. Над кроваткой висели разноцветные металлические звездочки, похожие на скульптуры Дороти Гиллеспи, только не такие колючие. Я нерешительно коснулась одной звездочки, и она, покачиваясь, поймала солнечный луч.