Книга Интрижка, страница 26 – Флора Коллинз

Начинается лето, и она уже узнаваема. Перемена столь внезапна, что я проверяю дату – неужели пропустила ненароком предыдущие фото? Одилия стоит одна на пляже, ее лицо снято крупным планом, зубы сияют белизной. Море неспокойное, хотя небо ясное.

В глаза бросаются растянутые в улыбке губы. Пухлые, розовые, сочные. Без уколов явно не обошлось. На лице макияж, нос очерчен изящнее, но больше похоже на контуринг, чем на результат пластики. Форма напоминает ту, что была перед смертью, хотя отличия есть. Видимо, потом она делала еще операции, поправила кончик.

Брови стали гуще, круглые глаза – выразительнее. Может, подтянула уголок, чтобы добиться «лисьих глазок», а может, они от природы такие. Тени искусно подчеркивают разрез.

Изменилось еще многое. Лицо свежее, сияющее. Исчезла неровная черная подводка с предыдущих фотографий. Несколько прядей осветлены, волосы подстрижены в строгий боб до плеч.

Тело стало костистым. Исчезли мягкость и округлость бедер, лица. Руки худые, длинные пурпурные ногти нелепо смотрятся на тоненьких пальцах.

Одилия еще очень молода, лет девятнадцать-двадцать. Ужасно это, очень печально, что она полностью перекроила лицо и фигуру. Пластику и новый образ еще можно понять, но ее бедное тело стало угловатым, кожа да кости – а раньше были формы.

Зато она похожа на саму себя. Если, конечно, настоящая она – это лицо с обложки «Пост», из вечерних новостей, из публикаций в «Твиттере», где сравнивают наши фото. Будто ждут, что я взгляну на всеми любимое отфотошопленное лицо и сознаюсь в злодействе, которого не совершала!

Несмотря на широкую улыбку, в ее глазах пустота. Напоминает женщин из моего родного города – они отказались от карьеры ради детей и мучались, а смысл жизни находили в родительских собраниях, конкурсах на лучшую выпечку и церковных службах. Кажется, цель жизни Одилии, само ее направление, разом изменились.

Как? И когда?

Резко хлопает входная дверь, я от неожиданности подскакиваю, и ноутбук с грохотом падает на пол. Быстренько проверяю, все ли нормально с экраном, и уменьшаю окошко «Инстаграма», пока мама не зашла. Ни дать ни взять школьница.

— Уже почти четыре, Вера! Все лежишь?

Морщусь от визгливых ноток в ее голосе. Теперь он всегда певучий, как у йога, но если мать его повышает, значит, день у нее прошел плохо, и сидящая внутри недовольная стерва выпускает когти.

— Что такое? – равнодушно спрашиваю я, пропустив ее осуждение мимо ушей.

Она стоит на пороге, одетая в куртку, волосы у нее собраны в затейливый пучок, который подошел бы женщине лет на двадцать-тридцать моложе.

— Угадай, кого встретила на фермерском рынке? – Ноги под одеялом аж сводит от ее тона. Разумеется, времени на отгадку нет: – Кэндис Робертс. Помнишь ее?

Вообще-то нет, но я молчу – что ни ответь, все равно заболтает.

— Вы с ней вместе учились в старшей школе. Из-за нее случился весь сыр-бор на родительском собрании, помнишь? – Она скрещивает руки на груди, а я опять морщусь от болезненного укола.

Кэндис Робертс… Кэндис Робертс! Мы с ней дружили недели три в наш первый год в старшей школе. Она только-только переехала в Уэстчестер из какого-то малоизвестного южного городишки. Хотя скорее всего, малоизвестного только для меня – наверняка она родом из Атланты или другого популярного места.