Книга Последнее дело майора Чистова, страница 83 – Евгений Водолазкин

Поймал себя на том, что чаще стал подавать милостыню. Смешно, конечно, но правда есть правда. Прекратить, что ли, подавать вообще? Знаю, что по крайней мере один человек сохранит обо мне благодарную память. Моя внучка. Вчера мы с ней, как в моем детстве, сидели под столом, и я рассказывал ей, в какой замечательной машине мы едем. И она тоже спросила, куда едем, и я, как семьдесят лет назад, ответил, что, мол, разве это важно, и она подтвердила, что да, не важно. И дул ветер, и барабанил град, а нам было очень уютно. И она вдруг сказала: дед, не умирай, потому что мне не с кем будет ехать. Что прикажете здесь отвечать? Что буду жить вечно? Я сказал, что если вдруг случайно и умру, то ненадолго. Она этого даже не заметит. Жанна Париж. Стоим на Больших бульварах, рядом с уличным кафе. Душа майора предлагает занять места, но не всем это предложение по душе. Души, по мнению Литвина, не приспособлены к питью кофе, они не могут его даже заказать. И все-таки все рассаживаются вокруг самого большого стола. Как и ожидалось, к этому столу никто из официантов не подходит, но вот что удивительно: не подходят и посетители. Своим присутствием мы придаем столу своего рода экстерриториальность. Одна парочка двинулась было к нам, но на полпути словно бы споткнулась, замахала руками и пошла прочь. Нас не видят, но чувствуют. Такое вот мирное сосуществование двух миров. Лицо Жанны выражает восхищение, с которым она тут же справляется, и в обычной своей ленивой манере просит Чистова напомнить, что именно в ее жизни его интересовало. Что ж, можно и напомнить. Имелось в виду чрезмерное влечение к мужчинам, приведшее Жанну к столь плачевным последствиям. Когда оно впервые проявилось? Душа Жанны смотрит на душу майора с улыбкой. – Вы оперируете неопределенными понятиями. Что значит чрезмерное? У каждого своя мера – начнем с этого. Вы спрашиваете: когда? Ну, уж не в детском саду, правда? В школе, конечно. Где же еще? Если это важно для следствия, готова сообщить подробности. На лице майора отражается сомнение, но все присутствующие считают, что в данном расследовании не должно быть закрытой информации. В этот момент в кафе входит медсестра и сообщает, что меня ждут для очередной операции. Уже удаляясь, за спиной я слышу, как кто-то выражает удивление, что мне всё еще делают какие-то операции. Медсестра растерянно оборачивается, ища глазами сказавшего. Не найдя его, она поясняет кому-то в пространство, что я действительно составляю исключение, перепрыгивая из одного мира в другой. Пора бы ему уже определиться, советует тот же голос, и медсестра безадресно кивает. Говорит, что так будет легче всем. В первую очередь – ему самому . Судя по тому, как медсестра вертит головой, присутствующих она не видит – только слышит. Со всей возможной деликатностью я беззвучно советую медсестре не говорить обо мне в третьем лице в моем присутствии. По крайней мере, пока я жив. Мое тело лежит на койке в углу палаты, под самым окном. Выглядит, прямо скажем, так себе. Медсестра находит в себе силы извиниться (тоже беззвучно), и легким наклоном головы (утопающая в подушке, моя голова и в самом деле дернулась) я даю ей понять, что она прощена.

Примирительным голосом добавляю, что и так лишаюсь интересного рассказа Жанны, а до некоторой степени – и своей субъектности, отчего присутствующие вздрагивают, поскольку не ожидали от меня таких слов. Поставив сестру на место со всей душевностью, я спрашиваю, далеко ли отсюда моя операционная. Нет, оказывается, недалеко, непосредственно за стеной. Выясняется, что, хотя я еще не вполне покойный, пространство и время мне предоставляются уже в облегченном виде: они сами идут мне навстречу, и я уже не должен их преодолевать. Я слышу, как, входя в операционную, сестра делится с кем-то своими впечатлениями. У нее возникло твердое ощущение того, что в течение нескольких минут она была в Париже. На этих словах от нее начинает пахнуть духами «Chanel № 5». Дальнейшего я не слышу, поскольку душа моя вновь покидает больницу. Вернется ли? Да, теперь я не литературный демиург – и вместо величавого знания всех обстоятельств пропущенные мной вещи должен суетливо выуживать из их самовидцев. Рассказ Жанны, как мне говорили, был довольно ярким, но не сногсшибательным, поскольку либидо у слушателей практически отсутствует. Теперь это обычная информация, неотличимая от тривиального алиби в ближайшей блинной. В последнем предложении, кажется, некий переизбыток аллитераций. Где-то я их определенно слышал. Или услышу? Право, после автокатастрофы я порой натурально заговариваюсь: аварии, как известно, случаются не только на автотрассах, но и в головах. В сухом остатке: к специфическому своему ремеслу Жанна пристрастилась довольно рано. Ее отношение к работе немеркантильно, но является, по ее мнению, родом призвания. Далее, по словам рассказчицы, идет в буквальном смысле голая фактография. Повествование течет спокойно и неторопливо. Итак, чему же она была свидетельницей на Бармалеевой? Услышав шаги на лестнице, женщина привычно приклеивается к дверному глазку – и видит Лёлека, подходящего к двери Литвиных. Дверь странным образом приоткрыта. Лёлек, однако же, не заходит, а звонит. Прождав минуты полторы, он входит – и вскорости выходит. Замечательно выходит… – Вскорости – это сколько? – спрашивает душа Чистова. Зная расслабленный образ жизни Жанны, он понимает, что вскорости в ее представлении может длиться довольно продолжительное время. Нет: судя по тому, что в ожидании Лёлека ею было выкурено полсигареты, речь шла о минутах двух-трех. Но это не так уж мало. Душа конвоира замечает, что за это время она успела бы прикончить всех жильцов этой лестничной площадки. Душа майора благодарит конвойного за комментарий и говорит, что придерживается ровно того же мнения. Теперь, с его точки зрения, важно, чтобы это мнение разделил подследственный. – Разделяешь? – интересуется душа конвоира. – Отнюдь, – отзывается душа Лёлека, и все разом поворачиваются в его сторону. – Как вы сказали? – переспрашивает душа майора Чистова. – Я сказал: отнюдь. – Душа Лёлека испытывает легкий дискомфорт, смешанный с гордостью. – Сказал и сказал, да? Мало ли что говорю, да? – Это Париж так действует, – задумчиво говорит душа Литвина. – Знакомая история. Жаннина душа – Лёлеку: – Ты сейчас говоришь, как профессор. Даже я не позволяю себе таких слов. Легкий ветерок теребит края тента.