Книга Последнее дело майора Чистова, страница 81 – Евгений Водолазкин

Есть ли у них вообще руки, сомневается Толя, услышав о цели полета. Но приказ есть приказ, он не обсуждается. И лишь в последнюю минуту, уже надев шлем, Толя задает этот вопрос провожающему его генералу. Шлем прикручен герметически и звуков не пропускает, но генерал читает вопрос по Толиным губам. Руки? Конечно, есть. Целых шесть. Ну, Толян, как говорится, не подкачай! Провожающий быстрым движением прижимает шлем с Толиной головой к своей груди (разве двумя руками как следует обнимешь!), и по щеке его скатывается, да, скупая генеральская слеза. Означенная слеза падает на сенсорную панель, в суматохе забытую кем-то на трапе, и экспресс-анализ показывает, что у генерала неизлечимая болезнь. Но беда, как известно, не приходит одна. Формула диагноза генерала по чудовищной случайности совпадает с паролем команды на взлет. Иными словами, та же самая слеза заводит все двигатели. Теперь уже нужно по-настоящему спешить. Поставив ногу на ступеньку трапа, Анатолий называет генерала батей. Ракета начинает движение вверх, но космонавт, подпрыгнув, хватается за первую ступень и, подтянувшись, забирается в салон ракеты. О приложенных усилиях Анатолия свидетельствует уже одно то, что первая ступень ракеты вскоре отваливается. Постскриптум сухо информирует читателя о том, что ступень упала на автоцистерну ассенизационной службы. В ходе разбирательств выяснилось, что старший ассенизатор был английским шпионом и, пользуясь своим высоким положением, многие годы вывозил с космодрома секретные материалы. Никодим Елевферьевич заканчивает. Слушатели еще какое-то время сидят молча, смутно надеясь на продолжение. Но продолжения нет. В обсуждении высказывается догадка, что финал в рассказе – открытый. Некоторые утверждают, что финала здесь вообще нет. Как и основной части. Зато есть роскошная экспозиция, что само по себе уже немало. Огни в домах погасли, и только очаг культуры продолжает светиться в кромешной тьме. Никто не хочет расходиться, и даже состоявшийся полет на Марс ничего в этой обстановке не меняет. Подготовка к полету Анатолия соединила собравшихся. Они сами как бы в свободном полете. Читают по очереди прозу и стихи. Знают, оказывается, много стихов: сами такого не ожидали. В минуту возвышенной пробы начинают вспоминать то, чего вроде бы и не знали. Между тем на середину комнаты выходит некто умудренный. Зовут его Константин Егорович. Он стихов не читает, но внимает им всеми фибрами своей души. И теперь, значит, выходит и отвешивает всем земной поклон. Говорит, что в Афинах не учился, да и стихи не так чтобы очень знает – разве что «Однажды в студеную зимнюю пору…». Все: прочтите, Константин Егорович, прочтите, милый! Он стеснительно разворачивает плечо и начинает читать. Тембр – какой-то непривычный, и звуки произносит он как-то необычно: вместо о – у . Уднужды… Ну, и далее по тексту. И вот, заканчивает он, миленький, читать – и говорит, что, мол, кланяется всем присутствующим здесь друзьям и родственникам за пережитые им минуты счастья. Потому что счастье – оно как золото: его на граммы взвешивают. И он весьма признателен за то, что не выгнали его, неуча, на мороз, а напротив – приняли и обогрели.

Дали ему порадоваться перед уходом, как говорится, в неизвестность. Здесь всё его переживет. Вращаясь вокруг своей оси, он показывает рукой на заснеженную станцию и посиневший от мороза лес. Но смерти он, как говорится, не боится. Боли – боится, а смерти – нет. Пышкин Я уже перечислял всех, кто ехал в той злосчастной машине. Внимательный читатель, я думаю, заметил, что в ней не было одного подозреваемого – Пышкина. Дело в том, что для майора он перестал быть подозреваемым. Алиби художника казалось Чистову железным. Мне же, скажу честно, оно тоже казалось железным, но на этом железе я видел и ржавчину. Тот случай, когда подозрение падает на того, кто вне подозрений. Да, накануне катастрофы автор этих строк ездил по просьбе майора в галерею «Цикада». Алиби Пышкина оказалось абсолютным. В день гибели Григория открывалась его персональная пышкинская выставка, и весь этот день наш художник провел в галерее. Нарисовался там в 11 утра и внес последние поправки в развеску картин. Дальнейшая хронология такова. В 12:00 стоял рядом с директором «Цикады» во время приветственного слова. В нем директор напомнил присутствующим, что в качестве материала для работы Пышкиным выбирались по преимуществу известные картины, которые он на всякий случай еще раз назвал. Чтобы никто не подумал, что в живописи мастера компиляции есть хоть какая-то отсебятина, сотрудники галереи указали на табличках и менее известные источники его творчества. Всё это, по словам директора, было переплавлено в бурлящем котле пышкинского таланта. Все картины-источники ждали часа, когда к ним прикоснется бестрепетная рука Пышкина, и – дождались… Беззаветный труд художника дал им шанс на вторую жизнь, хотя (директор хихикнул) и в первой они чувствовали себя неплохо. Несмотря на жизнь за границей, Пышкин, по его словам, ориентировался прежде всего на отечественные образцы. Картины же иностранцев (Боттичелли, Микеланджело, Рафаэля, Тициана, Рубенса и др.) использовал лишь эпизодически. Подводя итоги, выступающий подчеркнул, что творчество Пышкина является хорошим примером импортозамещения. В 12:10 Пышкин выступил с ответным словом. Сказал, что будет немногословен. За него (небрежный жест в сторону картин) говорит его творчество. Поблагодарив галерею за поддержку, живописец выразил уверенность в том, что открытие этой выставки – не только его личное событие, но и праздник всего мирового искусства, в значительной степени отразившегося в его полотнах. На этом Пышкин отошел от микрофона, но, поколебавшись, вернулся. Как бы для маленького постскриптума. Хотел лишь добавить, что в годину невзгод творец должен быть со своим народом. Это не значит, что он не может эвакуироваться телесно, но душой – душой обязан быть в гуще борьбы и являть примеры беспримерной смелости. Недавно вот назвали его первой скрипкой европейского свободомыслия. В том смысле, что главной скрепкой. Потому что должен же кто-то всё скреплять. – Скреплять и скрипеть, – добавил директор, но Пышкин этого не заметил. Поехал он, скажем, недавно в город Торжок – помочь открыть очередную конференцию: что-то там у них заклинило, и она не открывалась… Ну, он ее, конечно же, открыл. Подарил местной школе кассу букв и слогов.