Книга Последнее дело майора Чистова, страница 85 – Евгений Водолазкин

Выгребает на чистую воду (бросьте на меня прощальный взгляд) и уходит в глубь. По воде – круги. Вода холодная, дальше локтя не пойдешь или колена. Да что там локоть – ладонь сунуть холодно. Месседж: лето прошло. Прошло красное. Но. Ждут другие радости, о коих вспоминаем, созерцая стынущие воды. Идем вдоль канав и думаем о печном пламени или, допустим, о лото. Остужаемся, так сказать, до последней степени, чтобы броситься дома в объятия тепла. А приедешь сюда годы спустя о ту же пору – всё не так. Место теперь нежилое. Канавы заросли камышом и ивняком, дом опустел и, я бы сказал, опал: в гостиной провалилась крыша. Лежит на столе, за которым мы, бывало… Из материалов дела. Подполковник Гущин, 45 лет. (текст загружен Иван Иванычу) Летнее, конечно же, утро. Дворник поливает цветы: ромашки, анютины глазки и растрепанные барышни. Последние – они вроде ромашек, только разноцветные. Их благоухание уже ощутимо в воздухе, к вечеру же оно раскроется полнее, превратится в настой. Капли блестят на траве и на цветах, струя воды покидает палисадник и перемещается на мощеную часть двора. Если цветы уступали напору воды, уклонялись от него, подставляли свою изнанку, то булыжники мостовой (такой их вид называют кошачьими головами ) встречали струю со всей твердостью необработанного камня. То есть обработке они, если разобраться, подвергались, если считать таковой работу волн, сделавших их за миллионы лет гладкими. Но не гранеными – в то время как лишь наличие граней позволяет подгонять камни вплотную друг к другу. Еще миллион-другой лет – и эта беззаветная деятельность могла бы легко стереть их в песок, но рука человека вынула булыжники из их естественной среды и замостила ими одесский двор. Будучи дружественны к ходящим босиком и даже массируя им ступни, кошачьи головы – первый враг всех и всяческих каблуков, но особенно – шпилек. Сколько их было здесь поломано, сколько выметено утренней метлой после бурной ночи, когда, возвращаясь домой, дамы рисковали потерять не только шпильки, но, вполне возможно, и ноги. Мощенная подобным образом поверхность имеет, однако, и свои преимущества. Так, ввиду меняющегося угла отражения брызги струи из шланга разлетаются в разные стороны и образуют небольшую радугу. Обеспечивают свежесть и утреннюю радость, возникающие единственно из розоватых ранних лучей, легкого морского бриза и светящихся капель на листьях. В центре двора – стол. Над столом, напоминая официанта, изогнулась в поклоне старая маслина. Откуда-то из гущи ее ветвей пробивается лампочка, которую, уходя, забывают выключать доминошники. Немногочисленные их слова выходят из уст в оболочке папиросного дыма – так рисуют диалоги в комиксах. В мозолистых негнущихся пальцах – кости, которые забивают . Последняя кость в игре – это финал-апофеоз, даже, может быть, выстрел. Нигде игра не заканчивается так эффектно, как в домино. Кто не умеет припечатать последнюю кость, тот – к домино не подходи. В углу двора – трофейная машина. Трофейная – указание на то, как машина в Одессу попала. Именно так назывались авто, пригнанные из Германии (фантазия рисует стадо машин, со свистом погоняемое человеком в кубанке) и стоящие в углу двора.

Важная деталь: на крыше автомобиля должны стоять горшки с цветами – по крайней мере, всё летнее полугодие, потому что на зиму горшки вносят в дом: зимой даже в Одессе холодно и неуютно. Опережая вопросы, скажу, что с цветочными горшками машина по городу не ездила, и вообще не ездила, поскольку не имела колес. Собственно говоря, трофейной я в раннем детстве считал любую машину без колес – такие стояли во многих дворах. Они покоились на деревянных козлах, отчего казались выше любой другой машины. За послевоенное время авто понесло много потерь, но самое для ребенка привлекательное – руль – сохранилось. Это позволяло садиться в машину всем желающим и крутить руль сколько душа пожелает без опасности быть обвиненными в угоне. Можно было представлять себе страны, которые проезжаем, – тропические, вечнозеленые. Украшенные цветочными горшками – в том числе на крышах машин. Очень нарядно, почему бы нет? Особый час – поздние летние сумерки, когда становится чуть свежее и, пожалуй, тревожнее. Уже не всё видно. Мимо нас проносятся неведомые вихри и встречные фары. Над головой зияет бездонное черное небо, и от растворения в нем спасает лишь маленькая кабина нашей автомашины. Мы едем, прижавшись друг к другу, и, ощущая тепло открытой кожи, не испытываем серьезного беспокойства. До чего же нас потом разбросала жизнь – до чего же! Если бы знал это тогда, разрыдался бы самым бессовестным образом. Но я не знал – и не разрыдался. А теперь рыдать поздно. Лёлек Париж. Кафе на Больших бульварах. Входит душа Галины. Не входит – (по)является. – Скажу о том, что произвело впечатление конкретно на меня. – Непродолжительное время она молчит. – Общаясь с месье Лёлеком, я вдруг поняла, что он просто создан быть профессором. Что-то пошло не так, и уважаемый Лёлек пополнил ряды мелкого криминала. Но всё в нем до последнего винтика готовилось не под эту историю. – Париж нашему Лёлеку к лицу, – замечает с улыбкой душа Тони. – Я не первый год конвоирую отечественное население, – говорит душа конвоира, – и людей хорошо чувствую. Уже одно то, как аристократично этот человек сидит на корточках, свидетельствует о его тонкой душевной организации. – А постоянное использование вопросительного да? – тоже ведь о чем-то говорит! – Все свои высказывания Литвин сопровождает улыбкой. – Этот человек пребывает в постоянном и непрерывном диалоге. Душа Чистова внимательно смотрит на душу Лёлека. Ее удивляет, что человек имеет вроде бы предназначение, но что-то, действительно, идет не так, и всё развивается по прямо противоположному сценарию. Не то чтобы душа Чистова верила в академическое будущее Лёлека – просто по ей одной известным причинам она была убеждена, что Лёлек по натуре – не убийца. Такие случаи определяются как проявление интуиции. Интуиция – это тоже знание. Не уложенное в слова, не явленное сознанию, но – знание. Точнее – предзнание, которое дает опыт. Опытный опер в толпе безошибочно узнает уголовника, опытный таможенник, взглянув на проходящих досмотр, без труда определит, кто и что везет. Не открыв еще ни одной сумки – скажет. У него свой сканер. После тщательного обдумывания майор дает приказ освободить Лёлека из-под стражи. О приказе Чистов объявляет во всеуслышание.