Книга Последнее дело майора Чистова, страница 43 – Евгений Водолазкин

Не говоря ни слова, подполковник покрутил пальцем у виска и покинул помещение.

Майор Чистов тоже покинул помещение, но пошел в другую сторону – в следственный изолятор при Управлении, куда был помещен Лёлек.

Тот встретил его в своей любимой позе – на корточках, прислонившись к стене камеры. Откидная койка была также пристегнута к стене, и только металлический табурет был привинчен к полу, но на нем Лёлек сидеть не хотел. Не пошевелившись при появлении майора, он наблюдал, как тот усаживается на табурете.

— Хана мне, – сказал Лёлек.

Майор кивнул. Лёлек с кряхтением встал и подошел к майору.

— А я не убивал, понял?

— А кто убивал? – спросил Чистов.

— Не знаю…

— На пистолете и бумажнике твои пальцы.

Лёлек посмотрел на пальцы и, погрузив их в свои смоляные волосы, негромко завыл.

— Идиёт я, да? Дурак, да?

— Да, – подтвердил Чистов. – Как тебя вообще туда снесло?

— Смс пришел. Чтоб зашел к Литвиным, да? Срочно зашел.

— Пришел-зашел… От кого смс?

— Не знаю. Адрес скрытный был…

— Ну, и где эта эсэмэска?

Мобильник Лёлека уже проверяли – там вообще нет смс. Он их, оказывается, сразу стирал. Чтобы в любой, короче, момент враги могли залезть в его мобильник, а там – никакого компрометирующего материала. Ну, и некомпрометирующего, получается, тоже: вообще никакого. Что в данном случае жаль. Если сказанное Лёлеком – правда, такое смс-приглашение очень бы ему пригодилось. Оно свидетельствовало бы о том, что кто-то хотел Лёлека подставить.

Этим соображением, вернувшись на рабочее место, майор как бы между прочим поделился с Лерой. Та не спешила с ним соглашаться, полагая, что больше, чем это сделал сам задержанный, подставить его невозможно.

Автор этих строк, уже вдохнувший полной грудью, чтобы приступить к изложению мыслей Чистова, замирает в сомнениях. Медленно выдыхает. Любезный читатель, если ты не веришь, что всё вплоть до мелочей происходило так, как я описываю, то ты… Ты, наверное, прав. Ахматова вообще считала, что использование прямой речи в воспоминаниях следует признать деянием уголовно наказуемым, потому что оно из мемуаров с легкостью перекочевывает в почтенные литературоведческие работы и биографии. Не говорю уже о мыслях, которые никогда не были произнесены, а автору книги они, видите ли, известны.

Как студент-заочник юридического факультета, я бы, возможно, не говорил об уголовном преследовании, но проблема соответствия реальности действительно существует. Само собой, тут же возникает вопрос, а что такое реальность, и здесь – бездна ответов. Обо всём этом мы неоднократно спорили с моей коллегой Лерой, которую я с Ахматовой ни разу, конечно же, не сравниваю.

Что скажу в свое оправдание? С легким ли сердцем вкладываю я в уста героев прямую речь и делаю свои мысли их мыслями? На самом деле беспокойство ровно об этом заставило меня сопроводить текст книги документами, где высказывания собраны в своем самом точном виде. Беда в том, что в таком виде жизнь предоставляет нам очень немногое. Еще не все разговоры записываются и – уж тем более – расшифровываются. Большинство вещей приходится восстанавливать или додумывать как потерянное звено – ориентируясь на известные нам конечные звенья.

Вот Лера говорит мне, что реальные люди – такие, как майор, она, я, существующие во плоти (особенно майор), – в художественном изложении становятся чем-то вроде фантомов. А в нехудожественном изложении, спрошу я, в историческом, новостном – не становятся? Даже для самого себя каждый явлен в своем собственном представлении, которое нередко ох как отличается от общего.