Книга Последнее дело майора Чистова, страница 106 – Евгений Водолазкин

Гоша вполне справлялся со своими супружескими обязанностями, но мог бы прожить и без них. Общая постель была ему необходима по нескольким причинам. Во-первых, ему нужно было, что называется, зафиксировать победу над Гришей и создать зримый знак того, что отобранная много лет назад возлюбленная вновь вернулась к нему. А во-вторых… Гоша настаивал на общей постели, потому что боялся спать один. Засыпая, он держал Галю за руку, а без этого – не засыпал. – Чего ты боишься? – спросила как-то Галя. – Я боюсь… – Он долго не отвечал. – Я просто боюсь. Галя заметила, что страх этот иррационален. Гоша согласился. Она надеялась, что, когда страх перейдет из подсознания в сознание, с ним легче будет справиться. И всё же, когда она, случалось, просыпалась, нет-нет да и видела его светящиеся по-кошачьи глаза. – Ты почему не спишь? – Я сплю… Этот мир… По ночам мне кажется, что он вламывается к нам в окна. – Мир – это полдела. Меня больше пугает пистолет Гриши. Гоша улыбнулся: – Представил себе Гришу с пистолетом… Да, он сейчас – самая большая опасность. Палец Гали медленно двинулся по Гошиному лбу – сверху вниз. Переехал на нос и остановился на самом его кончике. Гоша осторожно взял палец зубами. – Я вдруг подумала, что свое время мы упустили, – сказала Галя. – Нужно было тогда, много лун тому назад, как-то иначе действовать. – Как? – Тебе – по крайней мере не уезжать. Ты был сто раз прав, когда уехал, но это была правота без любви. Я ведь совсем тогда сошла с ума из-за Дениса… – Ты обвиняешь меня? – Нет, милый… – Галя смотрела в темное окно. – Иногда вздрагиваю от мысли: а был ли Денис? Поняла вдруг, что не помню его голоса, расстроилась… Я думаю, что мой брат давно истлел. Там уже нет ничего из того, что звалось Денисом. Из материалов дела. Старший лейтенант Ведерников, 22 года. (текст загружен Иван Иванычу) Мне снится, что некоторые из нас гуляют сейчас по комаровскому лесу. Незаметно, как-то даже лениво идет дождь. Гоша вспоминает, что недавно ему приснился прогноз погоды на день, прошедший много лет назад. Галя удивляется. Говорит, что поняла бы, если бы приснилась погода, но прогноз… Сужает глаза: что-то в рассказе этого человека не так. Целует его в нос. Но это именно что прогноз. Он звучит по старому радио, соединяя интонации Малого театра с южным говорком. Хороший прогноз. Жаль только, что он не оправдывается. Начинается дождь, а у нас нет зонта. Мокрые столбы, провода, ограды – капли висят на них серебряной бахромой. Мокрые поцелуи. Гоша: – Вот мы топчем эти дорожки, осознаём, что у нас есть привилегия их топтать… При том, что у покойника ее нет, понимаешь? – Понимаю. И ты не первый, кто это заметил. – Покойник – он связан своей смертью по рукам и ногам, – ты просто представь! А мы тут, значит, важные такие… – И что? Душа майора смотрит на нее скептически. – Ну, как – что? И знают ведь, что через некоторое количество лет их где-нибудь опустят в могилу. Ну, обязательно опустят, по-другому же не бывало! И всё равно ходят гоголем – победители, типа, смерти… Так они считают. – Да ничего они не считают. Просто при жизни они хотят жить, вот и всё. Не вижу здесь криминала. – Да как же можно жить, если есть смерть? – спрашивает Гоша. Галя не отвечает.

Какая нелепость. Галины мысли так очевидны, что не нуждаются в произнесении. Как известно, ду'ши порой переходят к бессловесной беседе. Особенно те, которые, что называется, душа в душу. «Да как же можно жить…», – мысленно передразнивает она Гошу. А так и можно. Например, не думать об этом. Не думаем же мы, стоя на эскалаторе, о том, как он устроен. Нажимая на кнопки ноутбука – о том, через какие электронные дебри проходят наши сигналы, – тоже не думаем. Как через секунду оказываются на противоположной стороне Земли. Может, это уже не те сигналы. Может, в пути они переродились и лишь по виду напоминают исходные. Мы ведь не знаем, через что им довелось пройти. – Ввиду богатого жизненного опыта у меня возникают различные вопросы, – раздается голос майора Чистова. – Ну, вот, предположим, в пять лет я летел в первый раз на самолете. Мы сдавали багаж, а рядом с нами стоял человек с раздвоенным носом. Неумеренно, замечу, раздвоенным. Впоследствии я узнал, что это первоклассная примета для опознания. Этот человек тоже сдавал багаж, а потом исчез. Ну, исчез – и исчез, не очень я о нем тосковал. Только спросил у бабушки, где он. Бабушка предположила, что он решил лететь за самолетом. Полет был ночной, я сел в кресло и сразу же заснул. А когда прилетели, мы получали багаж. И тут снова возник этот человек: я опознал его по раздвоенному носу. И он тоже получал багаж, представляете? И я не мог понять, откуда он взялся. Что ли, в самом деле летел следом? Вот так, раскинув руки и вытянув ноги. Для меня это так и осталось загадкой. Человек, которого вроде бы не было в самолете и которого уж не ждал никто, не только приземлился, но и пришел получать свой багаж. А бабушка вскоре умерла. Понимаете? – Не понимаю, – бормочет Литвин. – Мне кажется, он предупреждал бабушку о скорой смерти. Стал несомненным вестником того, что реальность расслоилась и поплыла – по крайней мере для бабушки. Ну, и для меня – тоже. Потому что жизнь моя стала похожа на смерть. – Деформация реальности – это, как правило, знак, – произносит Галина. – Вот только знак чего? Майор смотрит на нее с некоторым удивлением. – Но вот вам еще один сюжет из истории авиации. Разница лишь в том, что тогда я уже не был ребенком. Рядом со мной сидел ничем не примечательный человек. Он спросил у меня, который час. Я ответил: «Без четверти семь». И он умер. Здесь следует пауза, которую прерывает Галя: – Как – умер? Чистов прижимает руки к животу, склоняет голову к плечу и открывает рот. – Примерно так. Ну, понятное дело, начался шум, поиски врача и всё такое. – Нашелся врач? – спрашивает Гоша. – Нашелся. Но этот человек был уже мертв. Вы, конечно, снова спросите, что из этого следует. А я вам снова могу высказать лишь свое предположение. И ничего не сумею доказать. Но вот что мне бросилось в глаза: человек с раздвоенным носом, на мой тогдашний взгляд, не имел ни единого шанса вернуться за своим багажом. Я думал тогда, что он умер. Ну, скажем, замерз в полете. А он жив, курилка. Это при том, что там минус пятьдесят за бортом. Вот теперь будьте внимательны. Моего соседа по креслу в аэропорту ждали… Жена ждала. Встречала, одним словом. Цветы для него приготовила.