Книга Невеста была в черном. Черный занавес, страница 116 – Корнелл Вулрич

Так или иначе, в этой части города не приходилось прилагать столько усилий, чтобы замедлить шаг, сколько могло потребоваться где-то еще. На Тиллари-стрит яблоку негде было упасть, и понадобилась бы изнурительная ловкость, чтобы двигаться быстрее. Покупатели и зеваки толпились в два ряда у тележек, заполнивших одну сторону и без того узкого тротуара. Компании сплетников, маячившие у дверей бездельники, а также потенциальные покупатели, выходившие из магазинов, чтобы поглядеть на приглянувшийся товар при дневном свете, перегородили другую. Между ними осталась извилистая полоса свободного пространства, но даже на ней никто не вспоминал о простом правиле, требовавшем придерживаться правой стороны; казалось, каждый двигался в том направлении, которое взбрело ему на ум сию секунду. Единственным фактором, который позволял кое-как смириться с ситуацией, оказалась атмосфера, которая была куда спокойнее, чем на более изысканных улицах в центре города. Если кого-то задевали локтем, отдавливали пальцы или наступали на пятку, это оставалось незамеченным, а не вызывало сердитый взгляд, предвещающий ссору. За такое, кстати, не извинялись – возможно, именно по этой причине. Несомненно, именно извинение как таковое могло бы повлечь за собой возмущенный, непонимающий взгляд.

Хотя Фрэнк Таунсенд не засекал время, ему понадобилось не меньше тридцати минут, чтобы преодолеть три квартала до конца улицы. Он снова оказался на Монмут-стрит. Перешел дорогу и, достигнув противоположного тротуара, медленно двинулся в обратную сторону.

Солнце начинало багроветь и клониться к закату, и вдоль обочины появлялись свободные места по мере того, как более удачливые продавцы, чьи тележки опустели до такой степени, что уже нельзя было надеяться на большее, сворачивали лавочку и покидали ряд. Женщины появлялись в окнах высоко над головой и пронзительно кричали детям где-то на все еще кишащей людьми глубине, чтобы они поднимались наверх. Их крики, словно волны с таинственной частотой, достигали нужных ушей и вызывали если не повиновение, то, по крайней мере, упрямые и негодующие вопли.

К тому времени, когда он снова оказался на Деграсс-стрит, толпа на улице определенно поредела, хотя все еще была внушительной, – кажется, Тиллари-стрит относилась к той разновидности захолустных улиц, которые никогда по-настоящему не пустеют в любое время дня и ночи. Он вернулся на прежнюю сторону улицы, которую, заплатив два с половиной доллара, имел право называть своей, и замер, чтобы немного передохнуть и попытать счастья, стоя столбом.

Он устал и весь покрылся пылью от того медленного, неестественного темпа, в котором заставил себя передвигаться, – такая походка всегда доставляет больше хлопот, чем энергичная ходьба. Во время своего долгого первого путешествия по Тиллари-стрит и обратно он поймал на себе один или два беглых вопросительных взгляда, но вынужден был признать, что в них не было ничего личного, ничего безотлагательного; вероятно, они были вызваны «чужеродностью» его наряда (в общем, а не в конкретном смысле) и манер. Он все еще, даже после изнурительного ночного бегства по городу, выглядел слишком официально для этого района. Сам толком не понимал, в чем дело; это не имело никакого отношения к фасону костюма или ткани. Он попытался исправить положение, насколько это было в его силах, стоя там, опираясь на общее впечатление, которое сложилось у него, когда он изучал срез взрослого мужского населения этой местности, проходившего перед ним взад и вперед. Несоответствия, которые он тут же устранял, были незначительными деталями сами по себе и обретали важность только в контексте того общего эффекта, который производили. Он расстегнул жилет и позволил рубашке выглядывать из-под распахнутого пиджака, как будто жилета на нем вовсе не было. Что касается прочего, то понадобилось сдвинуть галстучный узел, чтобы висел не строго по центру, и позволить рубашке не выглядеть столь аккуратно заправленной в брюки. Его костюм по-прежнему был чересчур выглаженным, но этот недостаток с течением времени исчезнет сам по себе.