Книга Семь сувениров, страница 114 – Светлана Еремеева

Люди превратились в товар, в покупателей товара, в рекламщиков товара. И каждого, кто жил в этом обществе, рассматривали только либо как бренд, либо как ширпотреб, либо как производственный брак. Любое особое мнение, любой парадокс воспринимались этим обществом потребления как несоответствие качеству, несоответствие ГОСТу.

Николай понял, что, когда занялся делом Волкова, который, как выяснилось, не соответствовал никаким стандартам, когда проникся и стал тонуть в его судьбе, как в непроходимом болоте, Краснов прекратил быть идеальной машиной по производству фильмов, он сломался, стал представлять угрозу общему процессу работы телевидения. Исаев испугался. Исаев, возможно, стал задумываться о замене его на кого-то другого, как механик, который заменяет сломанную деталь станка на новую. Ему нужен был стандартный общепринятый общественный образ Волкова, а не тот, что скрывался где-то там, в глубине, в закоулках этой квартиры…

Спустя какое-то время Даниил вернулся, держа обеими руками продолговатый белый ящик. Он присел перед Николаем на корточки.

— Как ни странно… Аптечка… – сказал Даниил.

— А что странного?

— Да так… Мне все кажется, что Вениамин Волков – не человек.

— А кто же? – Николай через силу хихикнул.

— Не знаю… Все эти писатели прошлого напоминают мне то ли памятники, то ли каких-то несуществующих в реальности персонажей со старых фотографий. Они как будто неживые.

— Неживые?

— Да. Бронзовые памятники.

— Но Волкову еще никто памятник не поставил.

— Вот увидите – поставят.

Николай приподнялся. Даниил достал из аптечки бинт и стал его разматывать.

— Нет, друг, – отозвался Николай. – Мне Волков кажется именно живым.

— Живым?

— Да. Он словно и не умирал вовсе. По-прежнему бродит по этой квартире. Наводит меня то на одну деталь, то на другую.

— Забавно… А вот у меня к писателям, художникам и прочим деятелям искусств какое-то неопределенное отношение.

— Какое же?

— Ну, как вам объяснить… Со школы нам вдалбливают их биографии, словно сваи вколачивают или гвозди молотками вбивают. Пушкин! Толстой! Достоевский! Тургенев. Бам-бам-бам… Вот когда просто читаешь их, все встает на свои места, они словно бы сразу оживают. А как учителя за них берутся, так все… хочется бежать подальше от этих мрачных привидений на постаментах. Мертвых… Холодных… Давно утративших актуальность…

— Ты не прав, дружище. Хочешь быть классным журналистом, читай этих писателей. Только именно их и читай. Не чужие интерпретации. И не только тех, кого назвал. Как можно больше читай. В этих самых текстах – их плоть и кровь. Они самые живые из всех живых. Поверь мне. Я многих живых повидал за свой век… И много мертвых…

Даниил уставился на Николая своим пытливым взглядом.

— Странно… – сказал он. – Сам не понимаю почему, но я вам верю.

— Ну давай, перебинтовывай меня… Пока я окончательно не вышел из строя.

Даниил открыл баночку с йодом, смочил вату и как следует продезинфицировал рану. Затем наложил на рану кусок марли и стал перебинтовывать. Его бледное лицо с веснушками на щеках и переносице то приближалось, то удалялось. Николай смотрел на него и чувствовал, как постепенно приходит в себя.

Как только Даниил закончил перевязку, Николай попытался подняться с пола. Одной рукой он держался за стену, другой опирался на руку Даниила. В голове что-то тикало и хлюпало. Перед глазами скользили черные змейки. Он то открывал, то закрывал глаза. Когда полностью выпрямился, то чуть было снова не упал на пол. Даниил крепко схватил Николая за руку и посмотрел ему в лицо. Тот стоял с закрытыми глазами и шатался.