Книга Актер, страница 133 – Крис Макдональд

Я не узнавал в этом человеке Киллиана, который плакал у меня на плече на поминках, рассказывая, как все свободное время проводил в зале и на стадионе, как игнорировал звонки брата, пропускал его спектакли ради возможности играть за Ирландию. А исполнив мечту, понял, что она утратила всякий смысл. Что его брата больше нет, и смерть Патрика стала платой за несколько матчей в составе сборной, о которых никто не вспомнит. Нет, человек передо мной был полон злости; когда он наклонился ко мне, его так распирало от гнева, что костюм, казалось, натянулся еще сильнее.

— Я не хотел оскорбить память Патрика, – сказал я. – Это не я изменил сценарий.

— Тогда зачем пришел?

Я посмотрел в его бутылочно-зеленые, как у Патрика, глаза и услышал, как тренькнула веревка из театрального занавеса. Поверх его плеча я увидел, что с остекленного балкона свисает тело Патрика. Крепко зажмурился, пытаясь прогнать картинку из головы.

— Прости… прости… – пробормотал я бессвязно и, приоткрыв один глаз, убедился, что тело пропало. – Слушай, Киллиан… Есть немалая вероятность, что я получу «Оскар», – сказал я, стараясь говорить как можно небрежнее.

— Рад за тебя.

Он поправил манжеты рубашки, словно готовился к драке.

— Так вот, я подумал… – Я прокашлялся и постарался сосредоточиться на цели. – Ты не против, если я упомяну Патрика? Если выиграю.

— В речи?

Я кивнул. Подошла девушка с кофейником на подносе, дрожащей рукой налила нам по чашке, поставила на стеклянный столик кувшинчик с молоком и, бросив на меня робкий взгляд, вернулась за стойку.

— Двадцать лет. – Киллиан накрыл лицо широкой ладонью. – Каждый божий день на протяжении половины жизни я старался не думать о Патрике.

— Я все думаю… Если бы он не сделал этого…

— Если бы не повесился, Адам, – поправил Киллиан сквозь стиснутые зубы. – Не надо эвфемизмов. Он повесился.

Я взял чашку и, хотя кофе был слишком горячий, выпил половину.

— Его смерть… Возможно, это она подстегивала меня так много работать. Думаю, настало время его вспомнить.

— Ты меня не слушаешь. Мы не хотим его вспоминать. Мы хотим забыть. Но не можем. Твоими стараниями нас уже осаждают журналисты, пытаются выяснить, почему он это сделал, что мы думаем о вашем училище, кем он тебе приходился – другом, врагом или кем еще. Копошатся в иле, как гребаные олуши.

— Но ты об этом думал, правда? Винил Консерваторию?

— Консерваторию, отца, Рори, себя. Слил тысячи фунтов на психотерапию. Но Пата никто не заставлял. Никто. Это было его решение. И вот это вот… – Он неопределенно помахал передо мной рукой. – Уж не знаю, чего ты вдруг вспомнил про Патрика, что это за больной пиар-ход… Не надо. Если не ради меня, то ради моей матери, она… она этого не переживет.

Он вылил в свой кофе почти весь кувшинчик молока, зажал чашку в ладони и покосился в сторону выхода; он хотел, чтобы я ушел.

— Как она поживает?

Киллиан на секунду опустил глаза, вздохнул и выпрямился, осознав, что придется и дальше играть роль, навязанную местом работы.

— Па в прошлом году умер.

— Соболезную.

— Печень в решето. Мы всегда знали, что пьянство сведет его в могилу, но после смерти Патрика он совсем потерял меру.

— А мама как? У нее все в порядке?

Мать Патрика запомнилась мне доброй женщиной, от которой Патрик унаследовал свои искорки в глазах. Стройная, лицо в морщинках, нервная улыбка. Отец рядом с ней казался настоящим великаном.