Книга Лондонский матч, страница 206 – Лен Дейтон

Фрэнк держал их обоих у себя в Грюневальде. Там было смонтировано на полмиллиона фунтов стерлингов охранных устройств. Даже КГБ не мог проникнуть туда так просто. После паузы Фрэнк спросил:

— Вы вооружены, Бернард?

У меня был «смит-и-вессон», я его хранил вместе с некоторыми другими вещами в сейфе у Лизл.

— Да, – сказал я. – А в чем дело?

— Боевая группа КГБ минут тридцать назад пересекла границу. Их засекли точно. Они не посылают такие команды просто так. Я подозреваю, что она может быть нацелена на вас.

— Благодарю, Фрэнк. Я приму обычные меры предосторожности.

— Оставайтесь на ночь там, где вы сейчас. Утром я пошлю за вами машину. Будьте очень осторожны, Бернард. Мне это все не нравится. В восемь утра, о’кей?

— Восемь утра вполне удобно. Доброй ночи, Фрэнк. Увидимся утром.

Беря трубку, я уменьшил громкость радио. Сейчас я снова сделал звук громче. Шведская станция передавала симфонию Брюкнера, звуки заполнили комнату.

— Ваши люди на этой… пилюльной службе работают допоздна, – саркастически заметила Лизл, когда я положил трубку.

Герр Кох имел опыт службы в министерстве во времена нацизма и научился скрывать свои чувства и не делать таких неосмотрительных замечаний.

— Надеюсь, что все в порядке, Бернард.

— Все в полном порядке, – заверил я его.

Он встал и подошел к радио, чтобы его выключить.

— Спасибо, дорогой, – сказала Лизл.

— Брюкнер, – произнес после паузы он. – Когда они объявили о нашей катастрофе под Сталинградом, радио целых три дня передавало только Бетховена и Брюкнера.

— Так много чудесных молодых мальчиков… – сказала печально Лизл. – Поставь пластинку, дорогой. Что-нибудь веселое, например «До свиданья, до свиданья, черный дрозд».

Но когда герр Кох поставил пластинку, оказалось, что это его любимая песня «Это было в Шонеберге в мае…».

— Марлен Дитрих, – сказала Лизл, откидываясь на спинку кресла и закрывая глаза. – Чудесно!

— Они только что проехали через контрольный пункт «Чарли». – Я узнал голос в моем маленьком радио, вот только имя забыл.

Это был один из резидентов нашего берлинского отдела. Он информировал с пропускного пункта о действиях команды КГБ, которая ехала на встречу с нами.

— Три черных «вольво».

У меня в руках была маленькая радиостанция, при помощи которой я следил за развитием событий. Кто-то с нашей стороны спросил:

— Сколько их там?

Стоя рядом со мной у окна отеля «Штайгенбергер», предназначенного для приема важных персон, Фрэнк сказал:

— Три «вольво»! Господи Боже мой! Это настоящее вторжение!

Фрэнк обычно держал себя в руках, но на этот раз он был сильно взволнован. Я предложил ему выпить, но он отказался.

— Как-то сразу все стало зеленым, – сказал Фрэнк, оглядывая улицу. – Я имею в виду Берлин. Всегда кажется, что зима не закончится никогда. И вдруг светит солнце, и ты замечаешь орешник, магнолии и цветы повсюду. Как-то сразу исчезают серые облака, снег и лед, и все вокруг становится зеленым.

Он не сказал больше ничего, но и этого было достаточно. Я понял, что Фрэнк любил Берлин, как и я. И все его разговоры о том, что он хочет отсюда уехать, уйти в отставку и жить в Англии и никогда больше не думать о Берлине, были чепухой. Он любил Берлин, ему здесь нравилось. Я полагаю, что, столкнувшись с необходимостью отставки, он был огорчен. И ему было больно упаковывать свою коллекцию пластинок Эллингтона и расставаться с вещами, принадлежавшими берлинской резидентуре.