Книга Лондонский матч, страница 203 – Лен Дейтон

— Пусть играет как может, – сказала безжалостно Лизл. – Он недостаточно хитер для бриджа.

— Не дайте ему себя одурачить, – сказал герр Кох, обращаясь к Лизл и делая вид, будто меня здесь нет. – Все англичане хитры и коварны, а уж этот особенно.

— А это что такое? – спросила Лизл, открывая свои карты, где были одни козыри, и кладя их на стол.

Мы согласились, что все остальные взятки ее, но она не могла отказать себе в удовольствии и выиграла эту игру, беря взятки одну за другой.

— А он и не возражает против того, чтобы мы думали, какой он дурачок. В этом и есть самая большая сила Бернарда.

— А я никогда не понимала англичан, – сказала Лизл.

Она ходила с козырей, брала взятку, улыбалась и снова ходила с козырей. Сказав, что не понимает англичан, она принялась объяснять нам, кто они такие. Это тоже было очень «по-берлински». Берлинцы не любят признаваться, если им что-то не известно.

— Допустим, англичанин говорит, что не надо спешить. Это означает, что надо действовать немедленно. Если он говорит: «Как вам угодно» или «Как хотите», будьте осторожны. Это означает, что он ясно высказал свои требования и желает, чтобы вы с ним полностью согласились.

— Вы что, Бернард, так и оставите этот вызов? – спросил меня Кох.

Он любил, когда люди спорят, надеясь, что ему достанется роль арбитра.

Я улыбнулся. Все это я уже слышал не раз.

— Ну а мы, немцы? Так ли уж мы беспечны? – упорствовал Кох. – Скажите, Бернард. Мне было бы интересно узнать ваше мнение.

— У немцев нет полутонов, – сказал я и тут же пожалел, что влез в этот спор.

— Нет полутонов? Что это значит? – спросил Кох.

— Если в Германии сталкиваются два автомобиля, то один водитель виноват и, следовательно, другой невиновен. Для немца все или черное, или белое. Погода хорошая или плохая, человек болен или здоров, ресторан хороший или отвратительный. На концерте они или приветственно кричат, или выражают возмущение.

— А вот Вернер, – спросил Кох. – Он человек без полутонов?

Вопрос был адресован мне, но ответила Лизл.

— Вернер – англичанин, – сказала она.

Конечно, это было неверно, но Лизл любила высказывать неожиданные и провоцирующие суждения. Вернер был настолько неангличанин, насколько может быть таковым немец. И никто не знал этого лучше, чем Лизл.

— Вы же его вырастили, – сказал я. – Как же Вернер может быть англичанином?

— По духу, – ответила Лизл.

— Он обожал вашего отца, – сказал герр Кох, больше для того, чтобы примирить разные позиции, а не потому, что это было так на самом деле.

— Он восхищался им, а это не одно и то же, – сказал я.

— Это все твоя мать. Она первая почувствовала симпатию к Вернеру, – сказала Лизл. – Я помню, как твой отец ворчал, что дети, играя наверху, слишком много шумят. Но твоя мать всегда его уговаривала не сердиться.

— Она знала, что вам нужно было управлять отелем, – сказал я. – Вам было чем заниматься, кроме как присматривать за Вернером.

— Я как-нибудь поеду в Англию ее навестить. Она мне всегда посылает поздравительные открытки к Рождеству. Может быть, я съезжу туда в следующем году.

— У нее найдется комната для вас, – сказал я.

Я прекрасно знал, что ни она, ни моя мать не переносят полеты на самолетах. А Лизл, конечно, еще не забыла свой последний полет в Мюнхен пять лет назад.