Книга Лондонский матч, страница 123 – Лен Дейтон

То, что он говорил о радио, имело смысл, и мне стало немного полегче. Но я заметил некоторую особенность в нашем разговоре, когда речь заходила о Штиннесе. Было ли это так, потому что он сам агент КГБ? Или благодаря Штиннесу он собирался занять сильную позицию в лондонском Центре? Или и то и другое вместе?

Как всегда в последнее время, ГД был представлен этим вездесущим Морганом. Было странно, что Морган, который никогда не имел свободного времени, чтобы присутствовать на совещаниях, где обсуждались обычные текущие дела, непременно находил время, чтобы представлять ГД на оперативных совещаниях. Я испытывал глубочайшую неприязнь ко всем этим бюрократам из высшего руководства, которые приходят на такие совещания, чтобы почувствовать себя причастными к оперативным делам, и особенно к этому писаке Моргану, который не только слушал, но и отваживался делать комментарии.

Мы сидели в кабинете Брета. Сам Брет располагался за письменным столом с верхом из стекла и поигрывал карандашами и ручками. Морган стоял у стены и рассматривал небольшую гравюру Дюрера «Распятие Христа», которую Брет унаследовал недавно от одного из родственников. Это была единственная картина в комнате, и я сомневаюсь, что она вообще появилась бы здесь, если бы не соответствовала общей черно-белой гамме убранства кабинета Брета. Вся поза Моргана выражала безразличие и даже скуку, но его уши чутко улавливали каждый нюанс из того, что говорилось в кабинете.

— Сейчас не время задирать голову, – сказал Дики. Он был в помятых джинсах и рубашке с открытым воротом и сидел, развалившись на кожаном диване, а Фрэнк Харрингтон, ссутулившись, – на другом его краю.

— Мы разворошили осиное гнездо, и «Пятерка» будет теперь кружиться над нами, предполагая, что мы станем продолжать операцию.

Дики, конечно, не был причастен к фиаско, в результате которого погиб Тэд Рэйли, и ему не нравился способ, при помощи которого его обошли. И Дики был не такой человек, чтобы таить зло, он мне сам твердил об этом миллион раз. Ему было бы приятно видеть Брета Ранселера распростертого и истекающего кровью, но Дики никогда не ударил бы его кинжалом. Дики не был Брутом, в этом спектакле он вполне мог довольствоваться ролью без слов. Однако теперь, когда Ранселер все-таки решил развивать эту операцию и по возможности добиться хотя бы частичного успеха, Дики вдруг обрел дар речи:

— Я против этого.

— Но это прекрасная возможность, – сказал Брет. – Они лишились своих записей. Естественно, Москва захочет установить контакт.

Он по-прежнему поигрывал ручками, карандашами, скоросшивателями и массивным стеклянным пресс-папье. Так скряга перебирает свои сокровища.

— Это что, Штиннес так сказал? – спросил я.

Брет посмотрел на меня, а потом на остальных.

— Я должен вам сказать… Бернард вдруг решил, что Штиннес заслан к нам, чтобы пустить всех нас ко дну.

Брет улыбнулся, но улыбка не получилась достаточно убедительной, чтобы полностью опровергнуть эту мысль. Он предоставил это мне.

Я был вынужден как-то смягчить его жесткое утверждение и сказал:

— Я не говорил этого в таком виде, Брет.

Я сидел на жестком складном стуле. Казалось, я всегда буду сидеть на таких стульях. Это было свидетельство моего невысокого служебного положения.